[ Главная страница · Форум · Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · Выход · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » Основной раздел » Эпоха Романовых » СВЯТАЯ РУСЬ И ОКАЯННАЯ НЕРУСЬ
СВЯТАЯ РУСЬ И ОКАЯННАЯ НЕРУСЬ
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 11:51 | Сообщение # 1
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
СВЯТАЯ РУСЬ И ОКАЯННАЯ НЕРУСЬ
Русский государственный строй. - Центральная власть и местное самоуправление. - Община. - Земства.

Русское государство конца XIX - начала XX века - самодержавная монархия, имевшая особое значение в системе ценностей Русской цивилизации. Для коренного русского человека идея монархии выражала подчинение всех его интересов и желаний высшей правде, которая олицетворялась в образе Царя.
Коренные русские люди всегда относились к Царю с чувством глубокого почитания, высшего уважения и любви. Для них он был воплощением Родины и Государства, символом России, неразделимо связанным с именем Бога. "Русский Бог - велик, - считал русский человек, - русским Богом да русским Царем святорусская земля стоит, Русский народ - царелюбивый".
В народном сознании образ Царя венчал сумму духовных ценностей Русской цивилизации. Многие века народное сознание рассматривало Царя как связующее звено между Богом и Отечеством. Лозунг "За Бога, Царя и Отечество" выражал ядро национальной идеи, доступной любому русскому.
Царская власть в России, справедливо отмечал И. Солоневич, была функцией политического сознания народа, и народ, устанавливая и восстанавливая эту власть, совершенно сознательно ликвидировал всякие попытки ее ограничения.
Вся полнота законодательной и исполнительной власти в России принадлежала Царю. При нем существовал Государственный Совет, назначаемый самим Царем, который обсуждал проекты законов, но принимать их не мог. Право издавать законы принадлежит только Царю. Он же назначал всех министров, причем председателя Совета Министров или премьер-министра (вплоть до 1905 года) не существовало. Его роль выполнял сам Царь.
Русский Царь был также главой Русской Православной Церкви. Традиционно не касаясь церковных догматов, Царь назначал епископов по представлению высшей церковной коллегии - Святейшего Синода.
Его же властью осуществлялось пополнение или изменения самого Святейшего Синода.
Царь был главой русского воинства, назначал по своему усмотрению на высшие командные должности.
Если Верховная власть в России сходилась в руках одного человека - Царя, то власть на местах строилась на принципах самоуправления.
В стране существовала самая развитая система местного самоуправления, доставлявшая гармоничное сочетание - самоуправление крестьянских общин и волостей, самоуправление земств городов и уездов, самоуправление дворянского и мещанского сословий.
Конечно, самой совершенной формой русского самоуправления было самоуправление крестьян. Жители одной или нескольких деревень составляли мир, сельское общество, обязательно со своим демократическим собранием - сходом - и своим выборным управлением - старостой, десятским, сотским.
На сходах демократическим путем обсуждались дела по общинному владению землей, раскладу податей, приселению новых членов общины, проведению выборов, вопросы пользования лесом, строительство плотин, сдача в аренду рыболовных угодий и общественных мельниц, согласие на отлучку и удаление из общины, пополнения общественных запасов на случай стихийных бедствий и неурожаев.
На сходах отдельных селений (чаще составлявших только часть общины) демократически регулировались все стороны трудовой жизни села - сроки начала и окончания сельскохозяйственных работ; дела, связанные с лугами ("заказы" лугов, выделение вытей, жеребьевки, аукционы); починка дорог, чистка колодцев, строительство изгородей, наем пастухов и сторожей; штрафы за самовольные порубки, неявку на сход, нарушение общинных запретов; семейные разделы и выделы, мелкие преступления; назначение опекунов; конфликты между членами общины и некоторые внутрисемейные конфликты; сборы денег на общие расходы селения.
Несколько сельских общин образовывали волость. Высшим органом волости был волостной сход, собиравшийся в большом торговом селе и состоявший из сельских старост и выбранных крестьян (по одному из десяти дворов). Но это совсем не означало, что на сход не могли прийти другие крестьяне, желавшие участвовать в собрании. Волостной сход выбирал волостного старшину (как правило, на три года), волостное правление (собственно, это были старшины и все старосты волости) и волостной суд.
Волостное правление вело книги для записывания решений схода, а также сделок и договоров (в том числе трудовых), заключенных крестьянами как между собой, так и с посторонними для волости лицами. Вся бумажная работа велась волостным писарем, который, конечно, был важным лицом в деревне, но крестьянского схода побаивался, ибо всегда мог быть с позором изгнан. Да и волостного старшину крестьяне не больно боялись. Знали, коль старшина начнет злоупотреблять доверием общества, то его в следующий раз не выберут или убавят жалованье.
Выборный сотский выполнял полицейские функции: наблюдал за чистотой в селеньях, за чистотой воды в речках, за пожарной безопасностью, за порядком во время торгов, базаров, за продажей доброкачественных продуктов, за проведением торговли с надлежащими свидетельствами.
Кроме руководителей на крестьянских сходах по мере необходимости выбирали ходатаев по общественным делам, челобитчиков в губернский или столичный город. Такие ходатаи звались мироедами (негативный смысл у этого слова появился позже, а тогда это означало людей, живших на мирской счет во время своей командировки по общественным делам).
В каждой волости на крестьянском сходе избирался волостной суд из четырех судей - крестьян-домохозяев, достигших 35 лет, грамотных, пользующихся уважением среди односельчан.
В волостном суде, руководствуясь местными крестьянскими обычаями, дела разбирались по совести, стараясь склонить спорящих к примирению. Конечно, права волостного суда ограничивались мелкими спорами и тяжбами, хотя и могли разбираться дела по мелким кражам, о мотовстве, дела, связанные с наказанием пьяниц и других нарушителей общественной нравственности. Волостные суды имели право приговаривать виновных к денежным взысканиям до 30 руб. и к аресту на хлебе и воде до 30 дней.
Земские самоуправления охватывали около половины населения России и имели по закону более широкую сферу деятельности, чем самоуправления в других государствах.
"Мы со смелостью, беспримерной в летописях мира, - писал князь А.И. Васильчиков о развитии в России учреждений земского самоуправления, - выступили на поприще общественной жизни... ни одному современному народу европейского континента не представлено такого широкого участия во внутреннем управлении, как русскому". Земские учреждения существовали на уровне губерний, уездов, сами избирали свои руководящие органы, формировали структуру управления, определяли основные направления своей деятельности, подбирали и обучали специалистов. Земства существовали на началах самофинансирования, имели право для покрытия своих расходов вводить специальные налоги. Источником средств земств служили поступления от сборов на недвижимое имущество: земель, лесов, фабрик, заводов, доходных домов. Главный упор деятельности земских учреждений был на школы, библиотеки, здравоохранение, ветеринарное дело, статистику, страхование, агрономию, поддержание дорог.
В Положении о земских учреждениях подчеркивалось, что "заведование земскими делами уездов и губерний предоставлено самому населению уезда и губернии на том же основании, как хозяйство частное предоставляется в распоряжение частного лица, хозяйство общественное - распоряжению общества". Идея земского самоуправления, непосредственно связанная с идеей общинного самоуправления, была близка и понятна русскому человеку.
Земские самоуправления избирались тремя группами населения - крестьянами, землевладельцами и горожанами, в зависимости от размеров вносимых ими налогов. В городах домовладельцы избирали городские думы, которые, в свою очередь, формировали из своего состава городские управы во главе с городским головой,
Можно было бы еще долго перечислять формы самоуправления, существовавшие в дореволюционной России, - достаточно назвать самоуправление казачьих земель, самоуправление университетов, самоуправление национальных территорий, например Финляндии и Средней Азии.
У русского общественного строя был органический недостаток - изолированность, обособленность друг от друга самоуправляющихся обществ и трудовых единиц, делающих их беззащитными от узурпации прав со стороны центральной власти. Пока соотношение прав местного самоуправления и центральной власти определялось традиционными, патриархальными представлениями о роли центра и мест, пока центральная власть носила в известном смысле отеческий характер, противоречия между центром и местами были невелики. Однако по мере усиления центральной власти и вытеснения традиционных правительственных форм заимствованными с Запада бюрократическими учреждениями происходит постепенное лишение прав местного самоуправления в пользу центра. Процесс этот имел характер национальной катастрофы, так как подрывал стержневую основу народного уклада жизни. Развитие демократических традиций в России и в Западной Европе, особенно начиная с XIX века, осуществляется не в пользу нашей страны. Если Западная Европа совершенствовала свои демократические основы, расширяла права личности, обогащая их духом коллективизма и народности, то у нас правящий класс, воспитанный на западноевропейской культуре, намеренно тормозит развитие и совершенствование народных демократических принципов общины (считая их отжившими, отсталыми) и вместе с тем не критически насаждает западноевропейские идивидуалистические принципы демократии. Русские патриоты справедливо отмечали, что разрушение монархии подорвет традиционную стержневую связующую часть государственного устройства России (которая, несмотря на узурпацию прав местных самоуправляющихся обществ, продолжала выполнять свои функции). В результате страна может распасться на ряд обособленных образований и территорий, способных на самоуправление, но без навыков более широкой организации.

 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 11:51 | Сообщение # 2
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Русский Царь. - Воспитание. - Образование. - Окружение. - Характер. - Царская семья и Двор.
Русская православная мысль этой эпохи продолжает твердо держаться убеждения, что невозможно православным христианам иметь Церковь, не имея Царя. Русский Царь, писал в конце XIX века оптинский схиархимандрит Варсонофий (Плиханков), есть представитель Воли Божией, а не народной. Его воля священна для русского человека как воля Помазанника Божия; он любит его потому, что любит Бога. Царь дарит народу славу и благоденствие, а народ воспринимает их как Милость Божию. "Постигают ли нас бесславие и бедствие, мы переносим их с кротостью и смирением, как казнь небесную за наши беззакония, и никогда не изменим в любви и преданности Царю, пока они будут проистекать из наших православно-религиозных убеждений, из нашей любви и преданности Богу".[1]
Понятие "Царь как Помазанник Божий" развивается в трудах П. Пятницкого. По его мнению, самое это название свидетельствует о том, что Цари не есть ставленники народные, но что Сам Бог облекает их властью на земле и повелевает им повиноваться, так как все помыслы и стремления Царя всегда направлены ко благу Его народа. Весь внутренний смысл этого церковного обряда ясно познается из молитвы, с которою Монарх во время коронования коленопреклонно обращается к Престолу Всевышнего и в которой молит Отца Небесного наставить в деле, которому послан служить; молит о ниспослании премудрости, дабы Господь Бог даровал Ему, Царю, способность управлять царством к пользе врученных Его управлению людей и к славе Божией.[2] Помазанник Божий, считал архиепископ Сиракузский и Троицкий Аверкий, получал <<в совершенном над ним Церковью таинстве Миропомазания особые благодатные дары, дабы быть "Царем и судиею людем Божиим", как исповедует он сам в молитве, читаемой им при священном короновании в храме, перед всеми. Поэтому он и входит в алтарь царскими вратами и причащается перед св. престолом наравне с остальными священнослужителями, чего, конечно, не мог бы делать всякий другой монарх - неправославный и не отвечающий требованиям Церкви, не облагодетельствованный ею>.[3]
Итогом исканий русской духовной мысли в понимании Самодержавия стала формулировка отца Павла Флоренского. "В сознании Русского народа, - писал он, - Самодержавие не есть юридическое право, а есть явленный Самим Богом факт, - милость Божия, а не человеческая условность, так что Самодержавие Царя относится к числу понятий не правовых, а вероучительных, входит в область веры, а не выводится из внерелигиозных посылок, имеющих в виду общественную и государственную пользу".[4]
Эту формулировку эмоционально дополняет вывод писателя В. Розанова, что царская власть есть чудо. В царской власти и через ее таинственный институт, считает он, побеждено чуть не главное зло мира, которое никто не умел победить и никто его не умел избежать: злая воля, злое желание, злобная страсть. Злоумыслить что-нибудь на Царя и отказать ему в повиновении - ужасная вещь в отношении всей истории, всего будущего, тысячи лет вперед. Вот отчего истребление всяких врагов Государя и всякой вражды к Государю есть то же, что осушение болот, что лучшее обрабатывание земли, что дождь для хлеба. Никакого черного дня Государю, все дни его должны быть белы - это коренная забота народа.[5]
В целом русская духовная мысль со все большей глубиной обосновывает главную формулу Русской цивилизации, выражающуюся в святой триединой соборности: Самодержавие - Православие - Народность. В ней нет ничего случайного. Каждый элемент "выстрадан, вымолен, выпрошен у Бога". Церковь - как неиссякаемый источник чистой, ничем незамутненной Христовой Истины; Русский народ - как хранитель и убежденнейший почитатель этой Истины; православный русский Царь - как первый Сын Православной Церкви и первый слуга своего народа, принявший на себя подвиг служения своему великому народу в духе Церковью проповедуемого, народом хранимого и исповедуемого Православия. Здесь все - и Церковь, и Царь, и Народ - стало сознательно, убежденно на служение единой Божественной Истине. Ее духом должна была насытиться жизнь великого народа - личная, семейная и государственнообщественная. Русское государство по плоти и крови своей от мира сего, но по духу оно не от мира сего, ибо его основное задание не только внешнее устроение жизни Русского народа, а воплощение, конечно, в меру своих сил, в жизни Русского народа Царства Божия; Царства Христовой Истины, от любви и милосердия. Вот почему Русское царство по глубокому пониманию русских праведников не просто царство земное, а Русь Святая - Православная, Дом Пресвятой Богородицы.[6]
Перед своим падением великая Русская цивилизация, Святая Русь, явила человечеству две идеально духовных личности - Царя Николая II и святого праведника Иоанна Кронштадтского, воплотивших в себе все лучшие духовные черты Русской цивилизации. Как писал архимандрит Константин (Зайцев): <Двоица перед нашим духовным взором стоит, являющая собою "симфоническое" единение Великой России и Святой Руси: наш последний Царь и о. Иоанн Кронштадтский! Как полон был духа Святой Руси наш последний Царь, возглавитель Великой России на ее высшем подъеме! Как полон сознания высокой качественности и промыслительной единственности и неповторимости Великой России о. Иоанн - воплощение Святой Руси, в большей целостности и полноте непредставимое!>[7]
Пока во главе Великой России стоял Царь, считал архимандрит Константин, Россия не только содержала в себе отдельные элементы Святой Руси, но и в целом продолжала быть Святой Русью как организованное единство. При этом чем явственнее оказывалось расхождение с Церковью русской общественности, русской государственности, Русского народа, тем явственнее в личности Царя обозначились черты Святой Руси, В этом, по мнению архимандрита Константина, объяснение той трагической безысходной отчужденности, которая наблюдалась между ним и русским обществом. "Великая Россия в зените своего расцвета радикально отходила от Святой Руси, но эта последняя как раз в это время в образе последнего русского Царя получила необыкновенно сильное, яркое, прямо-таки светоносное выражение".[8]
Царь Николай Александрович Романов родился 6 мая (ст. ст.) 1868 года, в день, когда Православная Церковь отмечает память святого Иова Многострадального. Этому совпадению Царь придавал большое значение, испытывая всю жизнь "глубокую уверенность", что он "обречен на страшные испытания". Отец его Александр III, по оценке многих историков, был глубоко верующим, цельным человеком, хорошим семьянином. Эти же качества он воспитывал у своих детей. Как политик и государственный деятель, отец Николая II проявлял твердую волю в проведении в жизнь принятых решений (черта, которую, как увидим дальше, унаследовал и его сын). Суть политики Александра III (продолжением которой стала политика Николая II) может быть охарактеризована как сохранение и развитие российских основ, традиций и идеалов. Давая оценку царствованию Императора Александра III, русский историк В.О. Ключевский писал: "Наука отведет Императору Александру III подобающее место не только в. истории России и всей страны, но и в русской историографии скажет, что Он одержал победу в области, где всего труднее достигаются победы, победил предрассудок народов и этим содействовал их сближению, покорил общественную совесть во имя мира и правды, увеличил количество добра в нравственном обороте человечества, одобрил и приподнял русскую историческую мысль, русское национальное самосознание".
Александр III был неприхотлив в быту, одежду носил чуть ли не до дыр. К тому же он обладал большой физической силой. Однажды во время крушения поезда Александр III некоторое время сумел удерживать падающую крышу вагона до тех пор, пока его жена и дети не оказались в безопасности.
Детей в семье было пятеро - Николай (самый старший), Георгий, Ксения, Михаил и Ольга. Отец приучал своих детей спать на простых солдатских койках с жесткими подушками, утром обливаться холодной водой, на завтрак есть простую кашу.
Николай был немного выше среднего роста, физически хорошо развит и вынослив - сказывались результат отцовской выучки и привычка к физическому труду, которым он хоть понемногу, но занимался всю жизнь.
Царь имел "открытое, приятное, породистое лицо". Все знавшие Царя и в молодости, и в зрелые годы отмечали его удивительные глаза, так замечательно переданные в известном портрете В. Серова. Они выразительны и лучисты, хотя в их глубине таится грусть и беззащитность.
Воспитание и образование Николая II проходили под личным руководством его отца, на традиционной религиозной основе, в спартанских условиях. Учебные занятия будущего Царя велись по тщательно разработанной программе в течение тринадцати лет. Первые восемь - посвящены предметам гимназического курса, с заменой классических языков основами минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии. Особое внимание уделялось изучению политической истории, русской литературы, французского, английского и немецкого языков (которыми Николай овладел в совершенстве). Следующие пять лет посвящались изучению военного дела, юридических и экономических наук, необходимых для государственного деятеля. Преподавание этих наук велось выдающимися русскими учеными с мировыми именами: И.Л. Янышев учил каноническому праву в связи с историей Церкви, главнейшим отделам богословия и истории религии; Н.X. Бунге - статистике, политической экономии и финансовому праву; К.П. Победоносцев - законоведению, государственному, гражданскому и уголовномуправу; М.Н. Капустин - международному праву; Е.Е. Замысловский - политической истории; Н.Н. Бекетов - химии; Н.Н. Обручев - военной статистике; Г.А. Леер - стратегии и военной истории; М.И. Драгомиров - боевой подготовке войск; Ц.А. Кюи - фортификации.
Чтобы будущий Царь на практике познакомился с войсковым бытом и порядком строевой службы, отец направляет его на военные сборы. Сначала два года Николай служит в рядах Преображенского полка, исполняя обязанности субалтерн-офицера, а затем ротного командира. Два летних сезона Николай проходит службу в рядах кавалерийского гусарского полка взводным офицером, а затем эскадронным командиром. И наконец, будущий Император проводит один лагерный сбор в рядах артиллерии.
Параллельно отец вводит его в курс дела управления страной, приглашая участвовать в занятиях Государственного Совета и Комитета Министров.
В программу образования будущего Царя входили путешествия по различным областям России, которые Николай совершал вместе с отцом. В качестве завершения своего образования будущий Николай II совершил кругосветное путешествие. За девять месяцев он проехал Австрию, Триест, Грецию, Египет, Индию, Китай, Японию, а далее сухим путем через всю Сибирь.
К 23 годам своей жизни Николай - высокообразованный человек с широким кругозором, прекрасно знающий русскую историю и литературу, в совершенстве владеющий основными европейскими языками (хотя читать он предпочитал произведения русских авторов). Блестящее образование соединялось у него с глубокой религиозностью и знанием духовной литературы, что было не часто для государственных деятелей того времени. Отец сумел внушить ему беззаветную любовь к России,. чувство ответственности за ее судьбу. С детства ему стала близка мысль, что его главное предназначение - следовать российским основам, традициям и идеалам.
Хотя Николай II получил блестящее образование и всестороннюю подготовку к государственной деятельности, морально к ней он не был готов. Это можно легко понять. Внезапная смерть отца в возрасте 49 лет (которого все считали здоровяком) и которому предрекали еще долгое царствование, вначале ввергла Николая в растерянность. Ему только двадцать шесть лет, а он отвечает за судьбу огромной страны. И, к чести его сказать, он сумел найти в себе силы принять эту ответственность, не перекладывая ее ни на кого.
Основой государственной политики Николая II стало продолжение стремления его отца "придать России больше внутреннего единства путем утверждения русских элементов страны".
В своем первом обращении к народу Николай Александрович возвестил, что "отныне Он, проникшись заветами усопшего родителя своего, приемлет священный обет пред лицом Всевышнего всегда иметь единой целью мирное преуспеяние, могущество и славу дорогой России и устроение счастья всех Его верноподданных". В обращении к иностранным государствам Николай II заявлял, что "посвятит все свои заботы развитию внутреннего благосостояния России и ни в чем не уклонится от вполне миролюбивой, твердой и прямодушной политики, столь мощно содействовавшей всеобщему успокоению, причем Россия будет по-прежнему усматривать в уважении права и законного порядка наилучший залог безопасности государства".
Образцом правителя для Николая 11 был Царь Алексей Михайлович, бережно хранивший традиции старины.
Однако время, в которое выпало царствовать Николаю II, сильно отличалось от эпохи первых Романовых. Если тогда народные основы и традиции служили объединяющим знаменем общества, которое почитали и простой народ, и правящий слой, то к началу двадцатого века российские основы и традиции становятся объектом отрицания со стороны образованного общества. Значительная часть правящего слоя и интеллигенции отвергает путь следования российским основам, традициям и идеалам, многие из которых они считают отжившими и невежественными. Не признается право России на собственный путь. Делаются попытки навязать ей чужую модель развития - либо западноевропейского либерализма, либо западноевропейского марксизма. И для тех и для других главное - поломать самобытность России и соответственно их отношение к Царю как хранителю идей традиционной России, как к врагу и мракобесу.
Трагедия жизни Николая II состояла в неразрешимом противоречии между его глубочайшим убеждением хранить основы и традиции России и нигилистическими попытками значительной части образованных слоев страны разрушить их. И речь шла не только (и не прежде всего) о сохранении традиционных форм управления страной, а о спасении русской национальной культуры, которая, как он чувствовал, была в смертельной опасности. События последних восьмидесяти лет показали, насколько был прав российский Император. Всю свою жизнь Николай II чувствовал на себе психологическое давление этих объединившихся враждебных российской культуре сил. Как видно из его дневников и переписки, все это причиняло ему страшные моральные страдания. Твердая убежденность хранить основы и традиции России в сочетании с чувством глубокой ответственности за ее судьбу делала Императора Николая II подвижником идеи, за которую он отдал свою жизнь.
"Вера в Бога и в свой долг царского служения, - пишет историк С.С. Ольденбург, - были основой всех взглядов Императора Николая II. Он считал, что ответственность за судьбы России лежит на нем, что он отвечает за них перед Престолом Всевышнего. Другие могут советовать, другие могут Ему мешать, но ответ за Россию перед Богом лежит на нем. Из этого вытекало и отношение к ограничению власти - которое Он считал переложением ответственности на других, не призванных, и к отдельным министрам, претендовавшим, по Его мнению, на слишком большое влияние в государстве. "Они напортят - а отвечать мне".
Воспитатель Наследника Престола Жильяр отмечал сдержанность и самообладание Николая Александровича, его умение управлять своими чувствами. Даже по отношению к неприятным для него людям Император старался держать себя как можно корректней. Однажды С.Д. Сазонов (министр иностранных дел) высказал свое удивление по поводу спокойной реакции Императора в отношении малопривлекательного в нравственном отношении человека, отсутствия всякого личного раздражения к нему. И вот что сказал ему Император: "Эту струну личного раздражения мне удалось уже давно заставить в себе совершенно замолкнуть. Раздражительностью ничему не поможешь, да к тому же от меня резкое слово звучало бы обиднее, чем от кого-нибудь другого".
"Что бы ни происходило в душе Государя, - вспоминает С.Д. Сазонов, - он никогда не менялся в своих отношениях к окружающим его лицам. Мне пришлось видеть его близко в минуту страшной тревоги за жизнь единственного сына, на котором сосредоточивалась вся его нежность, и кроме некоторой молчаливости и еще большей сдержанности, в нем ничем не сказывались пережитые им страдания".
"Во внешности Николая II, - писала жена английского посла Бьюкенена, - было истинное благородство и обаяние, которое, по всей вероятности, скорей таилось в его серьезных, голубых глазах, чем в живости и веселости характера".
Характеризуя личность Николая II, немецкий дипломат граф Реке считал Царя человеком духовно одаренным, благородного образа мыслей, осмотрительным и тактичным. "Его манеры, - писал дипломат, - настолько скромны и он так мало проявляет внешней решимости, что легко прийти к выводу об отсутствии у него сильной воли; но люди, его окружающие, заверяют, что у него весьма определенная воля, которую он умеет проводить в жизнь самым спокойным образом". Упорную и неутомимую волю в осуществлении своих планов отмечает большинство знавших Царя людей. До тех пор пока план не был осуществлен, Царь постоянно возвращался к нему, добиваясь своего. Уже упомянутый нами историк Ольденбург замечает, что у "Государя, поверх железной руки, была бархатная перчатка. Воля его была подобна не громовому удару. Она проявлялась не взрывами и не бурными столкновениями; она скорее напоминала неуклонный бег ручья с горной высоты к равнине океана. Он огибает препятствия, отклоняется в сторону, но, в конце концов, с неизменным постоянством, близится к своей цели".
Долгое время было принято считать, что Царь подчинял свою волю Царице, мол, она обладала более твердым характером, духовно руководила им. Это неправильный и очень поверхностный взгляд на их взаимоотношения. Можно привести множество примеров, в их письмах они встречаются часто, как Государь неуклонно проводил свою волю, если чувствовал правильность своего решения. Но его можно было убедить отменить свое решение, если он обнаруживал свою ошибку и справедливость утверждений Царицы. Государыня не давила на супруга, а действовала убеждением. И если она чем-то и влияла на него, то добротой и любовью. Царь был очень отзывчив на эти чувства, так как среди многих родственников и придворных он чаще всего ощущал фальшь и обман. Читая царские письма, убеждаемся, с какой настойчивостью Николай II проводил свои планы и отвергал предложения любимой им жены, если считал их ошибочными.
Кроме твердой воли и блестящего образования, Николай обладал всеми природными качествами, необходимыми для государственной деятельности. Прежде всего огромной трудоспособностью. В случае необходимости он мог работать с утра до поздней ночи, изучая многочисленные документы и материалы, поступавшие на его имя. (Кстати говоря, охотно он занимался и физическим трудом - пилил дрова, убирал снег и т.п.) Обладая живым умом и широким кругозором, Царь быстро схватывал существо рассматриваемых вопросов. Царь имел исключительную память на лица и события. Он помнил в лицо большую часть людей, с которыми ему приходилось сталкиваться, а таких людей были тысячи.
Император Николай II, отмечал историк Ольденбург, да и многие другие историки и государственные деятели России, обладал совершенно исключительным личным обаянием. Он не любил торжеств, громких речей, этикет ему был в тягость. Ему было не по душе все показное, искусственное, всякая широковещательная реклама. В тесном кругу, в разговоре с глазу на глаз, он умел обворожить собеседников, будь то высшие сановники или рабочие посещаемой им мастерской. Его большие серые лучистые глаза дополняли речь, глядели прямо в душу. Эти природные данные еще более подчеркивались тщательным воспитанием. "Я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий Император Николай II", - писал граф Витте уже в ту пору, когда он по существу являлся личным врагом Императора.
Характерной черточкой к портрету Царя является его отношение к одежде, бережливость и скромность в быту. Слуга, бывший при нем еще с молодых лет, рассказывает: "Его платья были часто чинены. Не любил он мотовства и роскоши. Его штатские костюмы велись у него с жениховских времен, и он пользовался ими". Уже после убийства в Екатеринбурге были найдены военные шаровары Царя - на них были заплаты, а внутри левого кармана надпись-пометка: "Изготовлены 4 августа 1900 г., возобновлены 8 октября 1916 года".
Более семидесяти лет правилом для либеральных и советских историков и литераторов была обязательно отрицательная оценка личности Николая II. Многое было перевернуто с ног на голову. И чем ближе российский государственный деятель стоял к нашему времени, чем крупнее он был как историческая личность, тем нетерпимей и оскорбительней была оценка его деятельности. Например, по мнению Троцкого, дореволюционная Россия была неспособна рождать крупных политических деятелей, а обречена создавать лишь жалкие копии западных. В русле этой традиции советские историки приписывали Николаю II все унизительные характеристики: от коварства, политического ничтожества и патологической жестокости до алкоголизма, разврата и морального разложения. История расставила все на свои места. Под лучами ее прожекторов вся жизнь Николая II и его политических оппонентов просвечена до малейших подробностей. При этом свете стало ясно, кто есть кто.
Иллюстрируя "коварство" Царя, казенные советские историки обычно приводили пример, как Николай II снимал некоторых своих министров без всякого предупреждения. Сегодня он мог милостиво разговаривать с министром, а завтра прислать ему отставку. Серьезный исторический анализ показывает, что Царь ставил дело Российского государства выше отдельных личностей (и даже своих родственников). И если, по его мнению, министр или сановник не справлялся с делом, он убирал его вне зависимости от прежних заслуг. В последние годы правления Царь испытывал кризис окружения (недостаток надежных, способных людей, разделявших его идеи). Значительная часть самых способных государственных деятелей стояда на западнических позициях, а люди, на которых Царь мог положиться, не всегда обладали нужными деловыми качествами. Отсюда постоянная смена министров.
Как всякий Монарх, Николай II имел большой Двор и множество придворных. Так было заведено столетиями. Жизнь Двора подчинялась строго соблюдаемому этикету.
Царский Двор в то время был самым блестящим и богатым в мире и мог быть сравним только с великолепием Двора французских королей Людовиков XIV и XV. Роскошь его не являлась исконной чертой русской монархии, а была заведена преимущественно императорами-западниками - такими, как Анна Иоанновна и Екатерина II. Этикет был заимствован у зарубежных Дворов, и прежде всего у Габсбургов. И сам Государь, и его жена, и дети должны были следовать всем правилам этикета, хотя не любили этой внешней казовой стороны своего положения. Каждый шаг Царя и Царицы контролировался охраной. <Эта охрана, - писала А.А. Вырубова, - была одним из тех неизбежных зол, которые окружали Их Величества. Государыня в особенности тяготилась и протестовала против этой "охраны"; она говорила, что Государь и она хуже пленников. Каждый шаг Их Величеств записывался, подслушивались даже разговоры по телефону. Ничто не доставляло Их Величествам большего удовольствия, как "надуть" полицию; когда удавалось избегнуть слежки, пройти или проехать там, где их не ожидали, они радовались, как школьники.
Очень важно отметить, что и Царь, и Царица были заложниками той системы, которая сложилась задолго до них. Из переписки и дневников видно, как одиноко они чувствовали себя в придворной жизни. Искренности, скромности и даже застенчивости императорской четы противостояла, по сути дела, в моральном смысле глубоко развращенная придворная среда. Здесь было множество лиц, желавших угодить Государю, чтобы получить какие-то выгоды, постоянно интриговавших друг против друга, а в случае неудачи своих интриг всячески клеветавших на Царя. Конечно, эти люди характерно проявили себя в трудную минуту - после отречения большая часть придворных бежала, никого не преупредив, самым предательским образом повели себя люди, которых Царь и Царица считали своими близкими друзьями. Непорядочно и даже предательски по отношению к Императору вела себя и часть его родственников.
Говоря о родственниках Николая II, членах Дома Романовых, следует с горечью отметить, что большинство из них были людьми очень заурядными, озабоченными личными проблемами и менее всего думающими о России. Многие из них смотрели на царскую чету как на источник высоких должностей, финансовых средств и обделывания выгодных дел. Из переписки видно, какими чужими среди них чувствовали себя Царь и Царица.
Исключение составляли ближайшие родственники Царя - его мать Мария Федоровна, сестры Ксения и Ольга, брат Михаил. Их отношения с Царем были искренними и сердечными. Но и здесь существовали свои проблемы. Хотя Царица глубоко уважала и любила мать своего супруга, в их отношениях был определенный холодок, усилившийся в период травли Распутина. Ибо силы, которые вели эту травлю, пытались втянуть в нее даже родственников Царя и сумели настроить в определенном духе Марию Федоровну.
Особый узел напряженности создавался в отношениях Императрицы со своими придворными. С самого начала Александра Федоровна старалась найти доступ к сердцам своих придворных. "Но она не умела это высказать, - пишет Жильяр, - и ее врожденная застенчивость губила ее благие намерения. Она очень скоро почувствовала, что бессильна заставить понять и оценить себя. Ее непосредственная натура быстро натолкнулась на холодную условность обстановки Двора... В ответ на свое доверие она ожидала найти искреннюю и разумную готовность посвятить себя делу, настоящее доброе желание, а вместо того встречала пустую, безличную придворную предупредительность. Несмотря на все усилия, она не научилась банальной любезности и искусству затрагивать все предметы слегка, с чисто внешней благосклонностью. Дело в том, что Царица была прежде всего искренней, и каждое ее слово было лишь выражением внутреннего чувства. Видя себя непонятой, она не замедлила замкнуться в себе. Ее природная гордость была уязвлена. Она все более и более уклонялась от празднеств и приемов, которые были для нее нестерпимым бременем. Она усвоила себе сдержанность и отчужденность, которые принимали за надменность и презрение". <Такая ненависть со стороны "испорченного высшего круга">, - в отчаянии писала Царица супругу 20 ноября 1916 года. Для многих придворных христианские чувства Царя были признаком его слабости. Они не могли понять, что для Царя было проще простого управлять посредством насилия и страха. Но он этого не хотел. Ориентируясь на народные чувства любви к Царю как выразителю Родины, он, по-видимому, делал большую ошибку, когда распространял эти чувства на придворных, воспитанных в западноевропейском духе утонченного холопства перед сильными и богатыми.
 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 11:52 | Сообщение # 3
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Православие. - Живая духовная струя. - Святой Иоанн Кронштадтский. - Оптина пустынь. - Старчество.
Православие было животворящей силой, совершавшей свое великое служение на благо Русского народа. По данным переписи 1897 года, 70% населения страны принадлежало к Русской Церкви. Православие духовно-нравственно скрепляло национально-государственные начала России, для русского человека оно было больше, чем просто религия, а глубокая духовно-нравственная основа жизни, главное в которой - добротолюбие. Русское Православие развивалось как живая вера, состоявшая в единстве религиозного чувства и деятельности. Оно являлось не только религиозной системой, но и состоянием души - духовно-нравственным движением к Богу, включавшим все стороны жизни русского человека - государственную, общественную и личную. Русское Православие развивалось вместе с национальным сознанием и национальным духом русского человека. По мере возвышения национального духа возвышалось Православие, и, наоборот, разложение национального сознания вело к вырождению Православия.
В царствование Николая II в Православии отчетливо прослеживались две линии - одна на возвышение и торжество Православия, другая - на его вырождение. Линия на вырождение связана с многолетней политикой на подчинение Русской Церкви чиновничьему произволу, насаждение формальной церковности. В XVIII-XIX веках образовалось так называемое ученое монашество, организованное на бюрократических началах чиновничества и карьеризма.Г. Флоровский совершенно справедливо называл это монашество "Орденом", создаваемым светской властью как средство властвовать в Церкви. Именно из этого "Ордена" вышла большая часть церковного руководства, далекого от духовных начал Православия и занятая интересами и помыслами о карьере.
Линия формальной церковности подтачивала Православие, отталкивала от него многие тысячи верующих, но тем не менее, как говорят факты, в реальной церковной жизни подавлялась глубокой верой большинства русских людей. Недостойные священники и монахи как бы отторгались от живой массы верующих. Они искали достойных пастырей, истинных монахов. Как никогда раньше, в годы царствования Николая II получили распространение духовное старчество и странничество, чувствовалось стремление к истинному русскому христианству. Росло число построенных церквей. Причем чаще всего они возводились на средства простых русских людей: купцов, крестьян, мещан. Число священников (а их было всего 110 тыс. человек - очень мало для такой большой страны) в отношении к числу церквей даже снижалось. Вместе с тем увеличилось число монастырей и монашествующих в них. Если в начале царствования Николая II существовало 774 монастыря, то в 1912 году - 1005; а число монахов, монашек и послушников в них возросло более чем в два раза. Для коренной части Русского народа это было настоящее православное возрождение, противостоящее антирусским силам разрушения.
Русская Православная Церковь обладала квалифицированными духовными кадрами, обучавшимися в 57 семинариях и 186 духовных училищах. Православные семинарии ежегодно давали России 2 тыс. новых священников. Для воспитания русских детей в духе Православия и любви к Родине Русская Церковь открывала церковноприходские школы. К 1899 году число этих школ достигло 43 тыс. (т.е. были почти при всех русских церквах), а число учащихся в них - около 2 млн. Эти школы были доступны для всех русских детей. В них приходские священники учили молитве, истории Ветхого и Нового Заветов, церковному катехизису, церковнославянскому языку и церковному пению. Каждый ребенок получал в них необходимые знания чтения, письма, арифметики. Часть священников проводила с учениками внеклассные собеседования на патриотические и духовно-нравственные темы. Возле церковноприходских школ нередко возникали православные ученические содружества.
В царствование Николая II прославлено больше святых, чем за весь XIX век. Первым в 1896 году был канонизирован святитель Феодосии Черниговский, а затем, в 1897 году, священномученик Исиодор и 72 мученика Юрьевских. В июле 1903 года состоялась канонизация старца Серафима Саровского, уже давно почитаемого простым народом как святой. Канонизации препятствовали образованные слои и даже некоторые члены Синода. Решающей оказалась воля Царя. Канонизация преподобного Серафима Саровского стала торжеством Православия, ве диким праздником всех истинно русских людей. Помимо окрестных жи телей в Сарове собралось около 150 тыс. человек. На торжества прибыли Царь с Царицей и их Двор. В день приезда Царя по всей дороге на десятки верст тянулись огромные вереницы народа, пришедшего сюда по велению сердца. Массы крестьян, одетые в свои лучшие наряды, с искренней радостью встречали своего Царя-Батюшку, восторг их был неподделен. Многие хотели его увидеть вблизи и даже дотронуться до него. Во время этой встречи Царь почувствовал настоящую любовь к себе простого народа, что стало для него мощным стимулом дальнейшей деятельности. Он видел тот слой людей, на которых он может опираться и в интересах которых проводил свою политику. Как писал очевидец событий: "Бог явил Русскому народу нового праведника преподобного Серафима, внушив Помазаннику Своему быть на Саровском торжестве веры, давая этим понять народу тайну величия и мощи России, тайну, заключенную в единении со Христом и Его Помазанником, ибо без Бога ничто в мире не совершается".[1]
Личность Государя Николая II играла огромную роль в церковной жизни России, гораздо большую, чем его царственные предшественники. Глубокая вера Царя, его постоянные паломничества к православным святыням сближали его с коренным Русским народом. Государственная власть тяготила Николая II. Ему ближе была духовная власть, правящая по православным законам и совести. Вопрос о возрождении патриаршества, поднимавшийся с самого начала его царствования, привлек его возможностью отказаться от бремени земной власти и принять духовную. По свидетельству обер-прокурора Синода Лукьянова, еще в 1904 году Царь после великих торжеств прославления Серафима Саровского и радостного исполнения, связанного с ними обетования о рождении ему Наследника, приехал к митрополиту Петербургскому Днтонию (Вадковскому) просить благословение на отречение от Престола и пострижение в монахи в одном из монастырей, но митрополит отказал ему в этом.[2] Попытку отречься от Престола и занять место Патриарха Государь возобновил в 1905 году. Заседавший 22 марта Святейший Синод единогласно высказался за восстановление патриаршества. Еще зимой члены Сввятейшего Синода во главе с первенствующим Петербургским митрополитом Антонием встретились с Императором Николаем II, который, со слов очевидца, сказал:
"Мне стало известно, что теперь и между вами в Синоде и в обществе много толкуют о восстановлении патриаршества в России. Вопрос этот нашел отклик и в моем сердце и крайне заинтересовал меня. Я много о нем думал, ознакомился с текущей литературой этого вопроса, с историей Патриаршества на Руси и его значения во дни великой смуты междуцарствия и пришел к заключению, что время назрело и что для России, переживающей новые смутные дни, Патриарх и для Церкви, и для государства необходим. Думается мне, что и вы в Синоде не менее моего были заинтересованы этим вопросом. Если так, то каково ваше об этом мнение?
Мы, конечно, поспешили ответить Государю, что наше мнение вполне совпадает со всем тем, что Он только что перед нами высказал.
- А если так, - продолжил Государь, - то вы, вероятно, уже между собой и кандидата себе в Патриархи наметили?
Мы замялись и на вопрос Государя ответили молчанием.
Подождав ответа и видя наше замешательство, он сказал:
- А что, если я, как вижу, вы кандидата еще не успели себе наметить или затрудняетесь в выборе, что если я сам его вам предложу - что вы на это скажете?
- Кто же он? - спросили мы Государя.
- Кандидат этот, - ответил он, - я! По соглашению с Императрицей я оставлю Престол моему Сыну и учреждаю при нем регентство из Государыни Императрицы и брата моего Михаила, а сам принимаю монашество и священный сан, с ним вместе предлагая себя вам в Патриархи. Угоден ли я вам, и что вы на это скажете?
Это было так неожиданно, так далеко от всех наших предложений, что мы не нашлись, что ответить и... промолчали. Тогда, подождав несколько мгновений нашего ответа, Государь окинул нас пристальным и негодующим взглядом, встал молча, поклонился нам и вышел, а мы остались, как пришибленные, готовые, кажется, волосы на себе рвать за то, что не нашли в себе и не сумели дать достойного ответа. Нам нужно было бы ему в ноги поклониться, преклоняясь пред величием принимаемого Им для спасения России подвига, а мы... промолчали!"[3]
Духовным символом Русской Церкви эпохи Николая II является святой праведник Иоанн Кронштадтский. Выходец из бедной семьи глухого северного села, Иоанн глубочайшей верой достиг высочайшего духовного возвышения. Будучи священником в Андреевском соборе Кронштадта, Иоанн приобрел широкую известность своей праведной жизнью и богоугодными делами. При Кронштадтском соборе его усилиями было открыто "приходское попечительство для помощи бедным", а позднее первый в России "Дом трудолюбия", в котором работало 25 тыс. человек.
Иоанн Кронштадтский основал четыре монастыря, построил множество церквей, а главное - создал широкое народное движение. На святого, отмечал А.П. Чехов, "с надеждой были обращены взоры всего народа". Церкви, в которых он служил, всегда были переполнены людьми, со всех концов России к нему тянулись богомольцы за молитвой и советом.
Исповедовать отдельно всех желающих отец Иоанн возможности не имел. Их бывало до 2000 человек, и для них устраивалась общая исповедь. Как рассказывают очевидцы, все говорили грехи свои громко, даже кричали их, как бы желая, чтобы он их слышал. Слезы покаяния и умиления были на глазах у всех. Нередко плакал и он сам. Потом он поднимал эпитрахиль и читал общую разрешительную молитву. Впечатление это производило потрясающее.[4]
Святой Иоанн Кронштадтский незадолго до своей кончины в 1908 году грозно пророчествовал о будущих судьбах России. Скорбя душой за русское образованное общество, отходившее от веры и стремившееся увлечь за собой весь русский народ, Иоанн Кронштадтский обращался к нему с призывом покаяться. "Кайтесь, кайтесь, - взывал он, - приближается ужасное время, столь опасное, что вы и представить себе не можете". Он говорил, что, если не будет покаяния, Господь отнимет у России Царя и напустит ей столь жестоких правителей, которые всю землю Русскую зальют кровью. Он говорил, что хранитель России после Бога есть Царь, а враги наши без него постараются уничтожить и самое имя России.[5]
"Для всех очевидно, - писал святой Иоанн, - что Царство Русское колеблется, шатается, близко к падению. Отчего же столь великое, бывшее столь твердым, могущественным и славным Царство Русское ныне так расслаблено, обессилело, уничтожилось, всколебалось? Оттого, что оно сошло с твердой и непоколебимой основы истинной веры, в большинстве интеллигенции отпало от Бога, Который Один есть непо- колебимая вовеки вечная держава. Коим твердо держатся в дивной гармонии небо и земля - столько веков. Вот отчего Царство наше колеблется; и одно ли Русское Царство, занимающее шестую часть земли, колеблется от безбожия и анархии? Нет, колеблются и трясутся все царства земные, оставившие веру истинную; а некоторые царства и города, бывшие до Христа и после Христа, сошли совсем с позорища мира за неверие и беззаконие. И чем дольше существует мир прелюбодейный и грешный и преуспевает в беззакониях, тем он больше и больше слабеет, дряхлеет и колеблется, так что к концу мира он совсем сделается трупом и дымящеюся головнею, которая совсем истлеет от последнего страшного, всеобщего огня: "ибо земля и все дела на ней сгорят", по Апостолу, и "мы чаем новаго неба и новой земли, по обетованию Божию, на которых живет правда".
Русский святой объясняет народу, почему в России случилось неустройство: "Вера слову Истины - Слову Божию исчезла и заменена верою в разум человеческий; печать, именующая себя гордо шестою великою державою в мире подлунном, в большинстве изолгалась - для нее не стало ничего святого и досточтимого, кроме своего лукавого пера, нередко пропитанного ядом клеветы и насмешки, не стало повиновения детей родителям, учащихся - учащим и самих учащих - подлежащим властям; браки поруганы; семейная жизнь разлагается; твердой политики не стало, всякий политиканствует - ученики и учителя в большинстве побросали свои настоящие дела и судят о политике; все желают автономии: едва ли не всякий ребенок мнит себя автономом; даже средние и высшие духовно-учебные заведения позабыли о своем назначении: быть слугами Церкви и спасения людей. Не стало у интеллигенции любви к Родине, и она готова продать ее инородцам, как Иуда предал Христа злым книжникам и фарисеям, уже не говорю о том, что не стало у нее веры в Церковь, возродившей нас для Бога и небесного отечества; нравов христианских нет, всюду безнравственность; настал, в прямую противоположность Евангелию, культ природы, культ страстей плотских, полное неудержимое распутство с пьянством; расхищение и воровство казенных и частных банков и почтовых учреждений и посылок; и враги России готовят разложение государства. Правды нигде не стало, и Отечество на краю гибели. Чего ожидать впереди, если будет продолжаться такое безверие, такая испорченность нравов, такое безначалие?!"
Одним из главных центров духовного возрождения Святой Руси была Оптина пустынь, прославившаяся подвигом благодатного старчества, продолжившего древнерусскую традицию "умного делания". Высокая духовность старцев стала привлекательной силой для многих русских людей, особенно из образованного общества. Великие русские писатели и мыслители приходили к старцам за советом и помощью. "Великий подвиг оптинских старцев состоял в том, что они не оттолкнули интеллигенцию, почувствовали порыв благой воли, но в то же время не поддались соблазну стушеваться перед громкими именами Гоголя, Достоевского, Толстого и других. Оптинские старцы могли дать литературному произведению оценку гораздо более глубокую, чем самая внимательная критика, так как они были напитаны духовностью".[6]
Перелом в духовное просвещение России внесла и издательская деятельность Оптиной пустыни. Монахами осуществляется выпуск святоотеческой литературы. Но самое главное, большими тиражами идет издание отечественной аскетической литературы. Выходят описания жизни и труды старца Паисия Величковского, преподобного Нила Сорского, затворника Георгия Задонского, епископа Петра и святителя Иоанна Максимовича, оптинских старцев.
Старчество просуществовало в Оптиной пустыни вплоть до 1917 года. Еще летом 1916 года здесь старчествовали в самом монастыре о. Анатолий (Потапов) и в скиту скитоначальник о. Феодосии и о. Нектарий.
Один священник, близкий Оптиной, так охарактеризовал духовный облик каждого: "Феодосии - мудрец, Анатолий - утешитель и дивный Нектарий".[7] Незадолго до этого умер старец Варсонофий, который пытался духовно спасти Л. Толстого, когда он в силу высшего порыва перед смертью направился в Оптину пустынь. В случае с Л. Толстым особенно явно проявилось высокое значение Оптиной пустыни, бывшей тогда одним из высших выражений православного духа, добротолюбия. Как писал исследователь Оптиной пустыни И.М. Концевич, из всех мыслителей, общавшихся со старцами, дальше всех от оптинского духа был Л. Толстой. Из-за его крайней гордости старцу Амвросию трудно было вести с ним беседу, которая сильно утомляла старца. После своего отлучения Толстой больше со старцами не виделся. Так однажды, подойдя к скиту, он остановился: какая-то невидимая сила задержала его у святых ворот. В последние дни своей жизни, почувствовав приближение смерти, Толстой, бросив все, направился в Оптину пустынь, бежав от своего ближайшего атеистического окружения. Когда оптинский старец о. Варсонофий по поручению Святейшего Синода прибыл на станцию Астапово, чтобы принести примирение и умиротворение умирающему, он не был допущен к Толстому все тем же его окружением, по сути дела, поправшим последнюю волю писателя.Л. Толстой умер без покаяния и был похоронен по-язычески. Старец Варсонофий до конца своей жизни без боли и волнения не мог вспоминать об этой поездке.[8]
Великий святой Иоанн Кронштадтский постоянно приводил Толстого как пример духовного разложения русской интеллигенции, своей гордыней возомнившей себя выше Бога и в результате этого впавшей в атеизм антихриста.
"Господь, - наставлял почитателей Толстого святой Иоанн Кронштадтский, - пришел для того, чтобы зрячие ослепли, а слепые прозрели (Ин. 9, 39). Можно иметь хорошее телесное зрение и быть слепым духовными очами, и наоборот. Сколько слепых в нашей интеллигенции... Многие писатели наши слепы.., они вдались в писание светских романов, возомнили о себе, доверяют только своему разуму глупому, страстному, а совести-то в них нет, и не хотят верить в Бога, в Церковь и святые таинства. Только когда умирать станут, иногда образумятся... И это те, которые называют себя учителями народа! Наш русский антихрист - графчик яснополянский - не верит, что Иисус Христос - Сын Божий; он смутил всю нашу интеллигенцию и сотни тысяч пошли за ним... Это всем известно, нечего и говорить. Толстой только по происхождению русский. А посмотрите на нашу молодежь университетскую и вообще всех высших учебных заведений! Она почти наголо неверующая. Пока молодежь такова, не может быть полного благоденствия в России; может ли она быть верна Царю? Нет, неверующий в Бога не может быть верен Царю и Отечеству. От неверия нашего и все наши бедствия. Вспомните японскую войну, сколько неурядиц, беспорядков, злоумышлений раскрылись в ней! Кто не верен Богу, тот не верен Царю и Отечеству. Россия прочна только верой в Бога, без веры ей не устоять".
Русский святой бесстрашно идет против главного авторитета русской интеллигенции.
"Большинство, - писал Иоанн Кронштадтский в 1902 году, - с полным пренебрежением, в меньшей степени - с равнодушием, а то многие даже вооружаются ненавистью и хулою на Святую Церковь и служителей ее; а живописное художество, по мысли и внушению известного богоотступника и богохульника Льва Толстого, дерзнуло изобразить Христа на картине во весь рост не Богочеловеком, а простым человеком, и выставляло ее на позорище для всех: точно, как на Голгофе иудеи повесили Христа, пригвожденного на кресте. Каково же русское современное интеллигентство, отрекшееся от Христа вместе со своим лжеучителем? Не есть ли это новое голгофское поругание, современное нам, и можно ли ввиду голгофской Жертвы воздержаться от публичного обличения современных богохульников и отщепенцев от Христа и от Церкви, - покупающихся на ниспровержение и престолов царских, и церквей Божиих, и на убиение верных слуг царских, на преданных сынов Церкви и Отечества? И мы смело обличаем это безверие и безумство, - это современное бешенство неистовой и буйной молодежи, именуемой образованною, но ни мало невоспитанною в правилах веры и христианского благочестия и гражданской чести и доблести. Господь видит все совершающееся в нашем Отечестве, как и на всей земле, и уже скоро изречет праведный суд Свой на дерзких и вероломных, дышущих злобою и убийством, на всех честных служителей Церкви, Царя и Отечества.
Господи! Да возопиет кровь Твоя против всех крамольников, и да воздаст им Господь праведным отмщением! Но если они способны еще к вразумлению, вразуми их: Не ведят бо, что творят! Аминь".
 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 11:53 | Сообщение # 4
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Крестьянский мир. - Традиции Святой Руси. - Высокая культура. - Нравственные начала. - Хозяйственные трудности. - Аграрное перенаселение и малоземелье. -Благотворное влияние общины. - Крестьянство. - Основа Русской монархии.

В царствование Николая II русское крестьянство, составлявшее около 80% всего населения, было самым многочисленным сословием Русского государства, наиболее полно сохранявшим и оберегавшим основы и традиции Святой Руси. Сохранить свои традиции крестьянам позволили общины, тысячелетние навыки самоуправления и самоорганизации. Крестьянский общинный мир являлся коллективным собственником земли. Община была ответственна за каждого своего члена и самостоятельна во всем, что касалось ее внутренних дел. Община брала на соцобеспечение своих членов. "... Каждый член общества трудится, выходя на работу для вспашки поля или уборки урожая у захворавшего домохозяина или бедной вдовы, выходит ли на постройку сгоревшей у кого-либо из членов избы, платит за участки, отведенные беднякам, больным, старым, сиротам, за отпускаемые им бесплатно: лес на починку избы, материал на изгороди и отопление, хоронит их за свой счет, вносит подати за разорившихся, поставляет лошадей для обработки поля хозяину, у которого они пали или украдены, несет хлеб, холст и прочее погорельцу, поит, кормит, одевает сирот, поселенных в его избе и многое другое..."
Крестьяне очень дорожили общиной и не стремились расстаться с ней. А такая возможность им была дана еще "Положением" от 19 февраля 1861 года, которое включало два пункта, имевших антиобщинный характер. По первому из этих пунктов двумя третями членов общины может быть поставлен приговор о переходе от общинного владения к подворному; по второму пункту - допущен был выкуп надельной земли в течение известного времени, после которого земля поступает в собственность лиц, выкупивших ее.[1] Как известно, потребовался насильственный нажим на крестьян, чтобы они начали выходить из общины.
Крестьянин, выросший на традиционной крестьянской культуре, по своей натуре был глубоко цельным человеком. Цельность крестьянина обеспечивалась духовно-нравственным богатством крестьянской культуры, и изъятие, разрушение каких-либо элементов этой культуры неизбежно вели к деградации личности.
Традиционная крестьянская культура - накопленный и отшлифованный веками духовно-нравственный строй жизни - добродетельное отношение к ближнему, любовь к земле, добросовестное и любовное отношение к труду не как к проклятью, а как к высшему нравственному долгу, потребность в труде. Причем именно трудовые отношения стали ядром, центром традиционной крестьянской культуры. Сельского труженика отличало глубочайшее презрение ко всем видам паразитизма.
Веками вырабатывались ритм и нормы труда - согласование отдельных этапов трудового процесса, режим дня, соотношение, начало и завершение сезонных работ. Работа крестьянина в поле велась со старанием и любовью, почти священнодействием.
Было в труде русского крестьянина немало соревновательности, например в состязании косцов на лугу, заготовке сена, уборке хлеба. Особой заботой крестьянского мира являлся совместный труд по поддержанию дорог рядом с родным селом, строительству храмов, общественных зданий, амбаров и обычай "помочи" - строительство всем селом дома для односельчанина. "Помочи" и другие виды совместных работ зачастую превращались в настоящий праздник труда, сопровождаемый песнями.
Вся жизнь крестьянина от рождения до смерти, день за днем, в будни и праздники была действом, осуществляемым по незыблемым правилам бытия, где все события и дела текли по руслу многовековых обычаев и традиций, высоких нравственных понятий, среди привычных, необходимых и зачастую доведенных до эстетического совершенства вещей.
Причем внутренний строй каждого дела, поступков подчинялся сложившейся гармонии, ладу.
Чувство нерушимого долга в высоком эстетическом (даже религиозном) смысле - перед ближним, перед землей и природой, перед выполняемым долгом - пронизывало всю жизнь крестьянина.
Даже неграмотный крестьянин, владея богатейшим миром высокохудожественных образов (преданий, сказок, песен, пословиц, поговорок, обычаев), накопленных поколениями его предков, зачастую духовно и эстетически был более развит, чем городской ремесленник или рабочий, читавший газету "Копейка" и дешевые журналы.
Жизнь крестьянина протекала в миру, в общине. Как правило, члены общины знали друг о друге все. Община неформально осуществляла строжайший социальный контроль, цензуру нравов. На крестьянских сходах обсуждались жизненно важные для сельчанина проблемы. Решение всех вопросов осуществлялось крестьянами с оглядкой на старину, традиции и обычаи. Крестьяне глубоко верили, что надо жить так, как жили предки. "Чем старее, тем лучше", "Как отцы и деды наши, так и мы", "Отцы и деды наши не знали этого, да жили не хуже нашего" - распространенные крестьянские пословицы. По мнению крестьян, счастливым можно быть, только соблюдая все завещанные предками обычаи.
Высокий духовно-нравственный потенциал традиционной крестьянской культуры был надежной гарантией против духовного разложения. Пьянство в крестьянской среде было чрезвычайным делом. Еще в начале нашего века абсолютное большинство крестьян пило только по большим праздникам. Были, конечно, на селе пьяницы, глубоко презираемые сельчанами. Рассказы о чуть ли не поголовном пьянстве дореволюционных крестьян являются грубой позднейшей выдумкой.
Для врагов Русского государства было отчетливо ясно, что его стабилизирующей силой является крестьянство, самоуправляемое в рамках общины. Следовательно, чтобы разрушить Русское государство, нужно было подорвать крестьянство, к чему вел единственный путь - уничтожение общины. Мы еще раз вернемся к попыткам антирусских сил (и не только их, а порой и даже некоторых недалеких патриотов) дискредитировать и уничтожить общину. Главный их аргумент - община тормозит развитие сельского хозяйства, сдерживает развитие прогрессивных методов обработки земли, для чего ссылались на упадок сельского хозяйства в некоторых регионах России.
Как справедливо отмечали непредвзятые исследователи, упадок сельского хозяйства в отдельных регионах России не был связан с общиной, а объяснялся ухудшением положения некоторой части сельских тружеников из-за аграрного перенаселения и связанного с ним малоземелья. (За 20 лет царствования Николая II сельское население увеличилось вполовину.) Более того, практика показывала благотворное влияние общины, которая позволяла крестьянам смягчать результаты аграрного перенаселения, тормозя процесс расслоения сельских тружеников и способствуя улучшению методов ведения сельского хозяйства. Например, в конце XIX века появилось множество мирских приговоров о введении травосеяния на общинных надельных землях. Для этого общество покупало семена, а также отводило под посев травы запольный участок, который раньше почему-либо не подвергался обработке. В результате создавалось новое поле, на котором каждый получал свою долю. Если бы общины не было, переход на травосеяние могли бы осуществить только зажиточные крестьяне, а большинство других продолжало бы придерживаться отсталых форм ведения хозяйства. Таким образом, отмечал известный русский ученый Н.А. Каблуков, "хозяйственный интерес каждого члена общины находил более широкую возможность своего удовлетворения в согласии с интересами общего сельскохозяйственного развития страны".[2]
Традиционная крестьянская культура служила главной опорой русского государственного строя - монархии. Это понимали даже враги Самодержавия. Как справедливо отмечала масонка А. Тыркова-Вильямс, к началу XX века Самодержавие опиралось не столько на дворян, сколько на крестьян, которые были органично с ним связаны. В этой связи с мужицкой стихией была сила и цельность Самодержавия и всей России. Крестьян сближали с Царем Православие и интуитивное государственное чутье. Весной 1917 года курский крестьянин, с которым эта масонка случайно разговорилась в поезде, строго сказал ей: "Какая была держава, а вы что с ней сделали?" Мужик понимал, какая Россия была великая держава, а интеллигенты не понимали. К государству они подходили не жизненно, книжно. Религию не только марксисты, но и либералы считали пережитком вредных суеверий, опиумом для народа. Тыркова-Вильямс вынуждена признать, что не они, либерал-масоны, были близки к народному мировоззрению, а так называемые черносотенцы. Их с народом объединяли бытовые традиции, Православие и Самодержавие. А интеллигенция от Церкви отшатнулась, исподтишка ее высмеивала, опорочивала.[3]

 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 11:54 | Сообщение # 5
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Рабочие. - Навык к коллективным формам труда. - Русская артель. - Забастовочное движение. - Самое передовое в мире рабочее законодательство.
Русские рабочие в значительной своей части были плоть от плоти крестьянами. Многие из них, числясь крестьянами по паспорту и выполнив летом сельскохозяйственные работы, шли зимой на заработки на фабрики. Еще в конце XIX века на некоторых фабриках Московской губернии до 80% рабочих летом уходили на полевые работы. Число отхожих рабочих постоянно росло, составив в 90-е годы около 7 млн. человек. Во многих русских губерниях, особенно на Урале, рабочие нередко жили в собственных домах, имели покосы и огороды, держали коров, мелкий скот, домашнюю птицу. Полукрестьяне, полурабочие несли в себе все черты крестьянской культуры труда - трудолюбие, старательность, добросовестность и, главное, склонность к общинным и артельным формам труда. Русская рабочая артель являлась одним из устоев народной жизни. Она была добровольным товариществом совершенно равноправных работников, призванных на основе взаимопомощи и взаимовыручки решать практически любые хозяйственные и производственные задачи. Объединение людей в артель не только не ограничивало дух самостоятельности и предприимчивости каждого артельщика, а, напротив, поощряло его. Мало того, артель удивительным образом позволяла сочетать склонность русского человека к самостоятельному и даже обособленному труду с коллективными усилиями. Подчеркивая самостоятельность и равноправие членов артели, старинная пословица гласила: "Артели думой не владати. Сто голов - сто умов".
Равноправием артели резко отличались от капиталистических предприятий; попытки эксплуатации одних членов артели другими, как правило, жестко пресекались (в этом плане артель была антикапиталистической организацией). Причем равноправность не нарушалась предоставлением каждому из членов распорядительной функции, так как каждый из членов мог быть назначен товарищами на ее выполнение. В некоторых артелях распорядительная функция выполнялась поочередно каждым из артельщиков. Равноправие, конечно, не означало уравниловки - распределение дохода осуществлялось по труду.
Еще в конце XIX века артельные формы труда широко применялись на русских заводах и фабриках. Артели, работавшие на русских заводах, выбирали из своего состава старост, старшин и других выборных, а также нередко писарей - для ведения общих дел. По обычаю заводские артели могли решать вопрос наказания своих членов. Виновные в лености, нерадении, небрежности, недобросовестности, пьянстве наказывались своими же товарищами весьма сурово. По словесному приговору артели за перечисленные выше вины ее член даже мог быть наказан розгами, а часть причитающейся ему платы удерживалась в пользу артели.
Каким же образом устраивались артельные формы организации труда? Приведем пример Кушвинского завода на Урале, где артельные формы организации труда существовали в кирпичном, листокатальном и ударно-трубочном цехах. Ежегодно артели заключали договор, которым определялись отношения как членов артели между собой, так и самой артели к администрации завода. Члены артели получали все Heoбходимые материалы от администрации завода по установленным ценам, производили по своему усмотрению (но под наблюдением заводского мастера) оговоренные объемы работ, а за них получали плату через выборных доверенных. Заработок делился между членами артели соразмерно количеству и качеству их труда.
Древний навык к артельным формам рабочего труда служил предпосылкой к передаче предприятия в руки рабочего самоуправления: коллективам предприятий, объединенных в рабочую артель. По мнению Д.И. Менделеева, побывавшего в конце XIX века на уральских металлургических заводах, многие из них могли бы быть переданы артельно-кооперативному хозяйству.
В 1908 году артель из 100 человек взяла в аренду на 25 лет Дедюхинский солеваренный завод. "Завод был сдан в жалком полуразрушенном виде, так что оказался необходимым крупный ремонт. После энергичных строительных работ летом 1909 года была пущена в ход первая варница, затем вторая и третья, и в течение первого же года своей деятельности артельный завод выпустил около полумиллиона пудов соли высокого качества".[1]
Попытки рабочих взять заводы в аренду и работать там на артельных началах неоднократно отмечались и перед самой революцией (но наталкивались на сопротивление начальства). В 1905 году 400 семей рабочих обратились к правительству с просьбой передать им в аренду Нижне-Исетский железоделательный завод возле Екатеринбурга, который государство хотело закрыть из-за его убыточности. Рабочие заявили, что если завод будет сдан им в аренду, то они образуют товарищескую артель, по уставу, утвержденному правительством, и займутся производством железа, механических и кузнечных изделий. Однако министерские чиновники не поддержали это предложение рабочих.
Начальство, часто воспитанное на западноевропейских понятиях, в большинстве случаев стремилось не к поддержке рабочих артелей, а к насаждению чуждых для русского человека индивидуалистских форм труда, видя в этом проявление прогресса. Бывший крестьянин или крестьянский сын делался придатком машины, фабричным винтиком. Неудовлетворенность таким трудом вызывала у рабочего чувство протеста и нередко толкала его на саботаж, пьянство, прогулы, забастовки, протесты против национального невежества начальства.
Воспитанный артелью, русский рабочий имел навык к коллективному протесту. Чем больше насаждались чуждые русскому рабочему западноевропейские формы организации труда, тем сильнее развивалось забастовочное движение. Если в 90-е годы количество забастовок насчитывало сотни, то в начале XX века - тысячи. Еще больше росло число бастовавших рабочих - с десятков тысяч в конце XIX века до 1,5 млн. в 1914 году.
В развитии забастовочного движения русские рабочие показали свою большую организованность перед западноевропейскими, у которых дух коллективизма и трудовой демократии был развит гораздо слабее. Если численность рабочих в России была меньше, чем в Западной Европе и США, то забастовочная активность (число забастовок на одного рабочего в год) в 5 раз выше активности немецких рабочих и в 3 раза выше американских.[2]
Накал забастовочной борьбы был сильнее всего на крупных предприятиях, в очень редких случаях он носил политический характер, а чаще всего причиной забастовок служило западноевропейское самодурство и национальное невежество начальников и предпринимателей, пытавшихся за счет рабочих решать свои экономические проблемы, урезая заработки и обкрадывая рабочих непосильными штрафами.
Царь Николай II, как и его отец, уделял огромное внимание рабочему вопросу. Под его наблюдением было создано самое передовое для того времени рабочее законодательство.
Важнейшим мероприятием, значительно содействующим улучшению положения рабочих, явились правила по регламентации условий фабрично-заводского труда и учреждение с этой целью фабричной инспекции. Закон о найме рабочих на фабрики подчинил внутренний распорядок работы на фабриках надзору фабричных инспекторов, детский труд был запрещен, а несовершеннолетние и женщины не могли быть нанимаемы на фабричную работу между 9-ю часами вечера и 5-ю часами утра.
На фабриках, имеющих более 100 рабочих, вводилась бесплатная медицинская помощь, охватывающая 70% общего числа фабричных рабочих (1898 год).[3]
Закон 2 июня 1897 года впервые вводил нормирование рабочего дня. По этому закону для рабочих, занятых днем, рабочее время не должно было превышать одиннадцати с половиной часов в сутки, а в субботу и предпраздничные дни - 10 часов. "Для рабочих, занятых, хотя бы отчасти, в ночное время, рабочее время не должно превышать десяти часов в сутки". Чуть позднее в промышленности России законодательно устанавливается десятичасовой рабочий день. Для той эпохи это был революционный шаг. Для сравнения скажем, что в Германии вопрос об этом только поднимался.
В 1903 году вводятся рабочие старосты, избирающиеся фабрично-заводскими рабочими на цеховых собраниях. В этом же году входит в силу закон о вознаграждении потерпевших от несчастных случаев на производстве, обязывающий предпринимателя выплачивать пособие и пенсию потерпевшему или его семье в размере 50-66% содержания потерпевшего. По этому закону, "владельцы предприятий обязаны вознаграждать рабочих, без различия их пола и возраста, за утрату более чем на три дня трудоспособности от телесного повреждения, причиненного им работами по производству предприятия или происшедших вследствие таковых работ". "Если последствием несчастного случая, при тех же условиях, была смерть рабочего, то вознаграждением пользуются члены его семейства". Вводится также страхование по болезни, охватывающее 2,5 млн. рабочих, организуются больничные кассы, формируемые на 40% за счет средств предпринимателя.[4] В 1906 году возникли рабочие профсоюзы. И наконец, Законом 23 июня 1912 года в России вводится обязательное страхование рабочих от болезней и от несчастных случаев.
Мы уже говорили, что заработки русских фабрично-заводских рабочих были одни из самых высоких в мире, опережая заработки рабочих западноевропейских стран. Более того, уровень безработицы в России 1900-1910 годов был значительно ниже, чем в других странах, и не превышал 1-2% рабочей силы даже в Москве и Петербурге.
Таким образом, у русских рабочих было мало причин недовольства существующим строем.
 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:10 | Сообщение # 6
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Патриотическое движение. - "Русский труд" С.Ф. Шарапова. - Русское Собрание. - Идеи русских патриотов. - Борьба с засильем иностранцев и инородцев.

Патриотическое движение России конца XIX - начала XX века носило здоровый характер, вызывалось чувством самосохранения русской нации. Оно не было направлено на угнетение или подавление других народов, а лишь отстаивало хозяйские права русских на своих территориях. "Мы, русские, - писал М.О. Меньшиков, - долго спали, убаюканные своим могуществом и славой, - но вот ударил один гром небесный за другим, и мы проснулись и увидели себя в осаде - и извне, и изнутри. Мы видим многочисленные колонии евреев и других инородцев, постепенно захватывающих не только равноправие с нами, но и господство над нами, причем наградой за подчинение наше служит их презрение и злоба против всего русского". Меньшиков, как и многие другие выдающиеся представители русского патриотического движения, не был против культурного самоопределения народов России на их исторических территориях, но выступал решительно против захвата представителями этих народов хозяйских прав на этнических русских территориях. И тот же Меньшиков высказывал общую для многих русских патриотов позицию самосохранения нации - "долой пришельцев". "Если они хотят оставаться евреями, поляками, латышами и т.д. на нашем народном теле, то долой их, и чем скорее, тем лучше... Допуская иноплеменников, как иностранцев... мы вовсе не хотим быть подстилкою для целого рода маленьких национальностей, желающих на нашем теле размножаться и захватывать над нами власть. Мы не хотим чужого, но наша - Русская земля - должна быть нашей".[1]
Русское патриотическое движение ополчалось против антирусской крамолы, против всех врагов Русской цивилизации. В конце XIX - начале XX века это движение было еще слабо организовано и развивалось в виде различных собраний возле русских церквей, благотворительных купеческих чайных, читален, Народных домов, кружков вокруг патриотических органов печати, например газеты "Русский труд".[2]
Великим событием русской жизни начала двадцатого века стали труды выдающегося русского богослова и духовного писателя С.А. Нилуса, сыгравшего большую роль в формировании православно-патриотического сознания русских людей. Следуя народной духовной традиции, Нилус доходчиво и убедительно предостерегал Русский народ о деяниях грядущего антихриста, на конкретных примерах показывал, что спасение Отечества возможно только на путях твердой беззаветной веры и покаяния в грехах. Наряду со святым Иоанном Кронштадтским С.А. Нилус в своих книгах "Близ есть, при дверех", "Великое в малом", "На берегу Божьей реки" наиболее зримо видел будущие испытания России и раскрывал перед всеми ее злейших врагов.
В 1901 году ему была передана рукопись на французском языке, рабочие документы - не то тайной масонской ложи, не то съезда сионистов ( Нилус сам не знал точно). Смысл и характер документов раскрывался в их содержании - до мелочей разработанная программа достижения мирового господства неким тайным правительством. В планы тайного правительства входили полный контроль над финансовыми центрами мира, создание послушных закулисе марионеточных "демократических" правительств, ликвидация всех национальных движений, кроме еврейского, манипуляция средствами массовой информации, развязывание мировых войн для разрушения национальных государств, подмена Христианской Церкви суррогатами веры и сатанинскими культами.
Обнародование этого документа, получившего впоследствии название "Протоколы сионских мудрецов", имело огромное значение для информации русских людей и всего православного мира об опасности, которая нависла над ним и Россией.
Впервые документ[3] был широко опубликован русским писателем П.А. Крушеваном в 1903 году в петербургской газете "Знамя" (28 августа - 7 сентября) под названием "Программа завоевания мира евреями", а затем перепечатан русским ученым Г.В. Бутми в 1905 году.
Однако широкий общественный резонанс документы тайного правительства получили после публикации их в книге С.А. Нилуса "Великое в малом", вышедшей в декабре 1905 года в Царском Селе при содействии фрейлины Императрицы Е.А. Озеровой (впоследствии жена писателя). Книгу эту прочитала царская семья, она хранилась в библиотеке Николая II, а отправляясь в тобольскую ссылку, Царь взял ее с собой. Издание С.А. Нилуса оказалось наиболее влиятельным и впечатляющим, так как было органично связано с русской православной традицией - ставило замыслы тайного правительства в прямую связь с "деющейся тайной беззакония" - с библейскими и церковными пророчествами о конце мира и истории и наступающем царстве антихриста. События XX века явили собой наглядную и убедительную иллюстрацию[4] исполнения программы тайного правительства, в свете чего не имеет никакого смысла вступать в полемику о степени подлинности этих документов.
С.А. Нилус внес огромный вклад в исследование роли и значения масонства в борьбе сил тьмы против Русской Церкви. В книге "Близ есть, при дверех" он дает определение масонства с позиции православной веры:
1) франкмасонство есть тайное общество христиан-отступников вместе с язычниками, негласно руководимое вождями еврейского народа и имеющее целью разрушение Церкви Христовой и монархической государственности, преимущественно же христианской;
2) франкмасонство есть анти-Церковь, или церковь сатаны, преддверие церкви грядущего антихриста;
3) франкмасонство есть "Вавилон", "блудница великая, сидящая на водах многих" (Откр. 12, 13);
4) франкмасонство есть "тайна беззакония" (2 Сол. 2, 7);
5) франкмасонство есть продолжение на земле начатого на небе бунта сатаны против Бога>.
Одним из ярких выразителей русского патриотического движения конца XIX века (понимавшим, подобно Нилусу, корни зловещего заговора против России) был С.Ф. Шарапов, замечательный русский мыслитель и публицист, издатель ряда печатных органов, и в частности, "Русское дело" и "Русский труд", автор многочисленных книг и статей. Шарапов выступал за сохранение и развитие коренных начал Русского народа, и прежде всего общины, артели, местного самоуправления, отстаивая плодотворную идею приходского самоуправления, которое должно прийти на смену городским и земским учреждениям. Большое место в деятельности Шарапова занимали борьба с чужеродным засилием и противостояние откровенно антирусским силам.
26 января 1901 года товарищ министра внутренних дел сенатор П. Дурново утвердил устав патриотической организации "Русское собрание", поставившей своей целью "содействовать выяснению, укреплению в общественном сознании и проведению в жизнь исконных творческих начал и бытовых особенностей Русского народа".
В процессе деятельности "Русского собрания" кристаллизуются и приобретают завершенную форму основополагающие принципы русской патриотической мысли, давшие толчок развитию всего русского общественного движения и ставшие основой программы многих патриотических организаций.
Принципы эти были таковы:
- Православная Церковь должна сохранить в России господствующее положение. Ей должна принадлежать свобода самоуправления и жизни. Голос ее должен быть выслушиваем законодательной властью в важнейших государственных вопросах;
- в основании церковного и государственного строительства должно быть положено устройство прихода как правоспособной и дееспособной церковно-гражданской общины;
- Царское Самодержавие, будучи главным залогом исполнения Россией ее всемирно-исторического призвания, в то же время является залогом внешнего государственного могущества и внутреннего государственного единства России. Российское Самодержавие основывается на постоянном единении Царя с народом. Царь не тождественен в глазах Русского народа с правительством, и последнее несет на себе ответственность за всякую политику, вредную Православию, Самодержавию и Русскому народу;
- верховным мерилом деятельности государственного управления под самодержавным Царем в единении его с народом должно быть народное благо, причем государство, открывая достаточный простор для местного самоуправления, должно блюсти, чтобы это самоуправление нигде не клонилось к ущербу русских народных интересов - религиозных, умственных, хозяйственных, правовых и политических;
- просвещение в России должно расти и крепнуть на тех же началах, на которых выросла русская государственность, а поэтому и государственная школа, не посягая на культурное самоопределение народностей России, должна быть русской школой;
- русский язык есть государственный язык, и все правительственные учреждения обязаны пользоваться государственные языком;
- вооруженные силы и оборона границ должны быть доведены до совершенства, соответствующего величию России, причем все необходимое для государственной обороны должно создаваться внутри страны ее средствами и трудом ее народа, а бремя содержания военных сил должно лечь равномерно на население всего государства;
- национальные вопросы в России разрешаются сообразно степени готовности отдельной народности служить России и Русскому народу в достижении общегосударственных задач. Управление окраинами должно ставить на первое место общегосударственные интересы и поддержку законных интересов русских людей. Все попытки к расчленению России под каким бы то ни было видом не должны быть допускаемы. Россия едина и неделима. Еврейский вопрос должен быть разрешен законами и мерами управления особо от других национальных вопросов ввиду продолжающейся стихийной враждебности еврейства к христианству и нееврейским национальностям и стремления евреев к всемирному господству;
- финансовая и экономическая политика должна быть направлена на освобождение зависимости России от иностранных бирж и рынков и должна покровительствовать возникновению промышленных предприятий и содействовать производительному труду. Сельскохозяйственная политика предполагает благоустройство крестьянства путем улучшения культуры земледелия, развития кустарных промыслов и увеличения площади крестьянского землевладения. Особенное внимание должно быть обращено на подъем коренного русского центра.
Первоначальная численность "Русского собрания" составляла не более двухсот человек, однако уже к 1906 году его ряды выросли до 4,5 тыс. человек. Кроме Москвы и Петербурга, отделения "Собрания" имелись в 15 городах (Пермь, Харьков, Одесса, Варшава, Вильно, Казань и др.). "Собрание" избирало Совет из 17 человек, в состав которого входили князь Д.П. Голицын (председатель), граф П.Н. Апраксин, князь В.В. Волконский, камергер И.С. Леонтьев (товарищ председателя), граф Н.Ф. Гейден, Н.А. Энгельгардт.
Ближайшими задачами общества стало изучение явления русской и славянской народной жизни, разработка вопросов русской словесности, художеств, народоведения, права и народного хозяйства, а также сохранение чистоты и правильности русской речи.
"Русское собрание" устраивало заседания, вечера, разные зрелищные мероприятия, выставки. Проводились конкурсы и присуждались награды, издавались книги и сборники, организовывались путешествия по России.[5]
Истинные русские патриоты, естественно, основывались на идеях нерушимого царского Самодержавия и отрицания западноевропейского парламентаризма, так называемого Самодержавия народа. Автор замечательной книги "Монархическая государственность" Л.А. Тихомиров, прошедший через юношеские заблуждения социализмом, писал в обращении к Царю, выражая главный итог русской патриотической мысли конца XIX века: "Чрезвычайную пользу... я извлек из личного наблюдения республиканских порядков и практики политических партий. Нетрудно было видеть, что Самодержавие народа, о котором я когда-то мечтал, есть в действительности совершенная ложь и может служить лишь средством для тех, кто более искушен в одурачивании толпы. Я увидел, как невероятно трудно восстановить или воссоздать государственную власть, однажды потрясенную и попавшую в руки честолюбцев. Развращающее влияние политиканства, разжигающего инстинкты, само бросалось в глаза. Все это осветило для меня мое прошлое, мой горький опыт и мои размышления и придало смелости подвергнуть строгому пересмотру пресловутые идеи французской революции. Одну за другой я их судил и осуждал. И понял, наконец, что развитие народов, как всего живущего, совершается лишь органически, на тех основах, на которых они исторически сложились и выросли, и что поэтому здоровое развитие может быть только мирным и национальным...
Таким путем я пришел к власти и благородству наших исторических судеб, совместивших духовную свободу с незыблемым авторитетом власти, поднятой превыше всяческих алчных стремлений честолюбцев. Я понял, какое драгоценное сокровище для народа, какое незаменимое орудие его благосостояния и совершенствования составляет верховная власть с веками укрепленным авторитетом".
К концу XIX века яд чужебесия отравил большую часть образованного общества, терялся навык к самоуправлению, который всегда был присущ Русскому народу. Вместо развития самобытных форм самоуправления интеллигенция предлагает либо западноевропейские схемы управления, либо социалистические утопии.
Что случилось с Русским народом, спрашивал русский мыслитель С.Ф. Шарапов, почему он разучился самоуправляться и как будто "ищет внешнего начальства, внешнего распорядка, не веря сам себе?"
Да, это явление беспокоило истинно русских патриотов. Они видели, как полнокровная общественная жизнь, которой некогда жила Россия, заменяется жизнью "демократической толпы". Древняя Русь знала своих лучших людей, Россия конца XIX - начала XX века знает преимущественно только разрекламированных людей, - людей, угодных определенным темным силам и выдвигаемых ими вперед.
"Что нужно для развития самоуправления сельского, земского или городского? - спрашивал тот же Шарапов и сам давал ответ: - Нужны, во-первых, люди, способные действовать и распоряжаться в широкой сфере общественных дел. Этот элемент у нас, бесспорно, есть.
Во-вторых, нужны люди, которые бы интересовались общественными делами, понимали их и дорожили ими. И это у нас есть. Эти люди естественным образом болеют общею болью о родном селе, городе, уезде. И этих людей у нас слишком достаточно.
В-третьих, нужно, чтобы все остальное население близко знало и ценило этих людей обеих категорий, безусловно им доверяло и без колебания выдвигало вперед, когда на очередь ставится общественное дело.
Вот этого третьего условия мы совершенно не имеем. Оно составляет принадлежность правильно организованной общественной жизни и исчезает вместе с разложением последней".[6] Шарапов поднимает важнейшую общественную проблему - оттеснение от власти живых патриотических сил и замену их псевдообщественными деятелями либерального или социалистического толка, ставившими своей целью не развивать, а разрушать национальные основы России.
Самоуправление, особенно городское и земское, деградирует, приобретает западноевропейский характер полного отстранения от власти простого человека с заменой ее властью денежного мешка.
Одна из плодотворных идей русского патриотического движения конца XIX века - движение за возрождение приходского самоуправления которое должно было заменить собой "власть толпы" - городское и земское управление.
Приход, бывший в допетровские времена одной из главных форм общественного самоуправления, позднее превратился в чисто административную единицу духовного ведомства, место соединения населения для молитвы и регистрации гражданского состояния. Патриотические силы предлагают вернуть приходам, прежде всего в городах, их прежнее всеобъемлющее значение. Одними из главных органов, в которых обсуждались идеи возрождения приходского самоуправления, стали газеты "Русское дело" и "Русский труд", выпускаемые С.Ф. Шараповым, ставшим одним из ведущих идеологов этого движения. Основной городской территориальной единицей, считал С. Шарапов, должен быть поставлен приход, и это должна быть единица не только вероисповедная, но и административная, судебная, полицейская, финансовая, учебная, почтовая и т.п. Всякий постоянный житель прихода, неопороченный судом и достигший определенного возраста, должен быть полноправным членом прихода, избирателем и избираемым. Под сенью Церкви, справедливо полагал Сергей Федорович, не может быть вопроса о сословности, имущественном неравенстве или каком-либо цензе, кроме чисто нравственного, в виде доверия и уважения соседей, основанного на долгом и тесном знакомстве с человеком. Только при этих условиях и возможен правильный выбор истинных представителей местных интересов.
Во главе прихода должен стоять выборный приходской голова, который будет управлять приходом вместе с другими приходскими властями: священником, приходским судьей, приходским полицейским приставом, приходским сборщиком податей, заведующим приходскими школами, приходским врачом, все вместе составляющими приходской совет. Деятельность его должна направляться и проверяться приходским собранием уполномоченных, избираемых всем населением прихода. Это же собрание будет выбирать и гласных в Городскую думу.
Приход должен иметь права юридического лица - иметь свое имущество, свои учреждения и предприятия, т.е. быть полноправной юридической и хозяйственной единицей в составе государства. "Вне прихода ни государство, ни город, ни земство не должны иметь дела с отдельным человеком, ибо только при этом будет гарантировано внутреннее единство и целость нашего национального единства, столь угрожаемого в последнее время наплывом и бесконтрольным хозяйничаньем всякой иностранщины, которая тихо и незаметно затопляет Россию".
Шарапов справедливо отмечает, что приходское самоуправление позволит прекратить "такое страшное явление, как постепенное вытеснение и замещение русского элемента иностранцами и инородцами, идущее теперь полным ходом и, по-видимому, никем не замечаемое, и обратило бы на это внимание. В приходе все на виду, приход сразу заметил бы неестественный прилив чужеродного элемента и поднял бы тревогу".[7]
Шарапов, без преувеличения, являлся классиком русской экономической мысли, до сих пор не понятым и не оцененным. Многогранный ученый и общественный деятель, он создал труд, в котором концентрируются важнейшие основы русской экономической мысли. Хотя сам автор назвал его очень скромно - "Бумажный рубль (его теория и практика)", на самом же деле это обобщающий труд, который правильнее назвать "Экономика в Русском Самодержавном Государстве".
Шарапов постоянно подчеркивает совершенно самобытный характер русской хозяйственной системы, условия которой совершенно противоположны условиям европейской экономики. Наличие общинных и артельных отношений придает русской экономике нравственный характер. Русские крестьяне являются коллективными земледельцами. Им не грозит полное разорение, ибо земля не может быть отчуждена от них.
Отмечая нравственный характер русской общины, Шарапов связывает с ней развитие возможностей хозяйственного самоуправления, тесной связи между людьми на основе Православия и церковности. Главный единицей духовного и хозяйственного развития России, по мнению Шарапова, должен стать тот же церковный приход.
Идеалом Шарапова была независимая от западных стран развитая экономика, регулируемая сильной самодержавной властью, имеющей традиционно нравственный характер. Даже покупательная стоимость рубля, по мнению Шарапова, должна основываться на нравственном начале всенародного доверия к единой, сильной и верховной власти, в руках которой находится управление денежным обращением. Самодержавное государство должно играть в экономике ту роль, какую на Западе играют крупнейшие банки и биржи. Государство ограничивает возможности спекулятивной наживы, создает условия, при которых паразитический капитал, стремящийся к мировому господству, уже не сможет существовать.
Вместо шаткой и колеблющейся золотой валюты, связанной со всеми неурядицами мирового рынка, Шарапов предлагает введение абсолютных денег, находящихся в распоряжении центрального государственного учреждения, регулирующего денежное обращение. Введение абсолютных денег ликвидирует господство биржи, спекуляцию, ростовщичество. Шарапов не был противником частного предпринимательства, но считал, что оно должно носить не спекулятивный, а производительный характер, увеличивая народное богатство.
В круг единомышленников С.Ф. Шарапова входили также такие замечательные русские ученые, как А. Фролов и Г.В. Бутми.
А. Фролов стоял на позиции финансово-хозяйственной независимости России от Запада. Валютный курс рассматривал как отражение устойчивости экономического строя страны. Считал, что для России валютный курс определяется преимущественно ценами на хлеб, предлагал организацию государственных хлебных запасов, за счет которых могли бы поддерживаться устойчивые цены на хлеб в неурожайные годы. Предлагал создание внутренней кредитной валюты, независимой от зарубежных рынков.
Бессарабский землевладелец Г.В. Бутми активно выступал против финансовой политики С.Ю. Витте. В своих работах он раскрывал сущность паразитического капитала, создавшего такой мировой хозяйственный порядок, который позволяет кучке банкиров управлять абсолютным большинством человечества. Бутми доказывает, что финансовые манипуляции с золотой валютой обогащают небольшую группу банкиров за счет остального человечества. Природные ресурсы страны переходят под власть международных банкиров, отечественная промышленность несет большие убытки. Экономические ресурсы страны автоматически перекачиваются в пользу западных владык, остановить которых может только твердая власть Самодержавного государства.
Патриотические силы выдвигают и свой вариант решения рабочего вопроса. В отличие от предлагаемых либералами и леворадикалами планов объединения рабочих в тред-юнионы по западноевропейскому образцу русские патриоты выдвигают идею сплочения и развития рабочих путем создания рабочих общин. Так, выдающийся русский мыслитель Л.А. Тихомиров писал: "Рабочие союзы должны были бы явиться у нас не узкопрофессионально экономическим учреждением, но некоторой общиной, объединяющей фабрично-заводских рабочих во всех главных отраслях их нужд. Крестьянин, являясь в город из своей деревни, попадал как бы в ту же привычную ему общину, но только более развитую...
Эта цель не заключает в себе ничего революционного, она не требует какого-либо переворота в России, только, наоборот, требует достройки... Будущее рабочее сословие, естественно, должно состоять из рабочих общин. Цель рабочих союзов состоит в том, чтобы послужить постепенным переходом в рабочие общины". По мнению Тихомирова, рабочие общины должны находиться в постоянной связи с сельскими крестьянскими общинами для совместного устройства в деревне хороших приютов для "нуждающихся в воздухе, отдыхе и поправке". В сельские общины можно устраивать вдов и сирот городских рабочих и, наконец, направлять их самих на заслуженный отдых. "Такая связь городских рабочих с деревенскими собратьями усилит независимость городских рабочих..."
Аналогичные с Л.А. Тихомировым мысли разделял и Д.И. Менделеев, мечтавший творчески использовать навыки русского человека к общинному и артельному труду.
Для врагов России патриотическое движение служило постоянным объектом нападок. Делалось все, чтобы дискредитировать и извратить в глазах общества цели и дела патриотов. Леволиберальные круги не гнушались никакой ложью и клеветой. Особенно изощрялись еврейские, польские и финские националисты. Но не отставала и русская интеллигенция. Журналы и газеты русского национального направления интеллигенцией не читались, так как считались реакционными. Слой истинно русской патриотической интеллигенции был очень узок и постоянно подвергался травле.
Либеральное российское дворянство и аристократия в силу своего западного воспитания и образования относились к русскому патриотическому движению неприязненно или просто враждебно. Для них оно было "примитивно и грубо, некультурно" и "вредно-реакционно".[8] Правда, многие из них считали себя тоже патриотами, только их патриотизм состоял в том, чтобы сделать Россию похожей на Запад.
Антирусские силы стремятся перевести работу патриотического движения с творческих начал в русло сутяжничества и склок. Против патриотов нанимаются продажные адвокаты, засыпающие суды заявлениями со вздорными обвинениями. Патриотов обвиняют в подготовке еврейских погромов, утверждают, что через них правительство проводит антисемитскую политику.
Позднее комиссия Временного правительства с большим пристрастием изучала материалы, касающиеся патриотического движения в России, пытаясь найти доказательства организации еврейских погромов царским правительством. Но, несмотря на старания, не было получено ни одного доказательства чему-либо подобному. Напротив, все материалы свидетельствуют, что антиеврейское движение шло снизу и имело не столько национальный, сколько социальный характер, выражая ненависть простого народа к презиравшим его угнетателям.
Выступления против евреев чаще всего были средством самозащиты простого народа. Более того, власти большей частью не только не контактировали с патриотическими организациями, но находились с ними в напряженных, а часто даже враждебных отношениях. Местным властям патриоты мешали жить спокойно своими постоянными жалобами на еврейский произвол и требованиями навести порядок. Но власти по разным причинам предпочитали не связываться с евреями и зачастую закрывали глаза на нарушения закона с их стороны. Патриоты об этом говорили прямо, зачастую в резкой форме. Сохранилось много жалоб патриотически настроенных граждан на попустительство властей еврейской буржуазии.
В начале XX века еврейская печать ведет кампанию травли русского писателя-патриота П.А. Крушевана, выпускавшего журнал "Бессарабец", где смело боролся против еврейского засилья в Южной России. На него клевещут, пытаются убить (серьезно ранив из-за угла). Подобные же методы используются против министра внутренних дел Плеве. Во многих изданиях леворадикальной, еврейской печати публикуется письмо, где Плеве якобы поощряет еврейские погромы. При проверке письмо оказывается фальшивкой. Но эффект достигнут, а опровержение мало до кого доходит. В июле 1904 года подстрекаемые еврейскими националистами террористы убивают русского министра.
Патриотические силы предприняли свои шаги. К концу 1904 года активизирует работу "Русское собрание". В его недрах рождаются контуры будущих патриотических партий, и прежде всего "Союза Русского Народа".
 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:11 | Сообщение # 7
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Дворянство. - Отход от традиции служения. - Желание жить не хуже, чем в Западной Европе. - Несправедливые требования к Русскому народу. - Любовь к иностранному. - Розовые космополиты. - Незаслуженные привилегии. - Участие в спаивании народа.
Атрофия национального сознания в образованном обществе имеет начало в атрофии этого чувства у значительной части русского дворянства, особенно происходящего из западнорусских земель. В дворянской среде сложилась традиция искать себе зарубежных предков, ибо отечественные считаются недостаточно почтенными. Дворяне с усердием сочиняют себе родословные, чаще всего легендарные, в которых выискивают себе родственников чуть ли не из Рима, но обязательно откуда-то из Европы, на худой конец из татарских мурз.
Если русский дворянин еще в конце XVII - начале XVIII века по формам культуры, мировоззрению и воспитанию (преимущественно церковному) ничем -не отличался от крестьянина и городского ремесленника (различие состояло только в богатстве и количестве слуг), то дворянин XIX и начала XX века стремится отгородиться от простого народа. Он ориентируется на европейскую культуру, черпает оттуда образование, язык, одежду и становится для своих простых соотечественников иностранцем. Конечно, были и исключения, но не они определяли тонус дворянского сословия. Да, дворяне продолжали оставаться на службе России, но ее интересы начинают понимать весьма своеобразно, как интересы своего сословия. Возникает культурный слой с оглядкой на Европу и культурно связанный больше с ней, чем с Россией, которая оставалась для него преимущественно местом службы и доходов и которую он охотно покидал по мере возможности, проводя многие годы за границей. Более того, сословие, ориентированное на военное служение Отечеству, постепенно отходило от традиций воинской службы. Если еще в XVIII и первой половине XIX века большая часть дворян считала своим долгом и честью военную службу, то к началу XX века таких людей стало меньшинство.
"Как ни близко знал я своих земляков - крепостных рязанских крестьян, - писал в конце XIX века П.П. Семенов-Тян-Шанский, - как ни доверчиво относились они к своему... барину, но все-таки в беседах об их быте и мировоззрениях, в заявлениях об их нуждах было что-то недоговоренное и несвободное, и всегда ощущался предел их искренности..." Правда, Семенов считал, что в этом сказывалось влияние крепостного права. Конечно, было и это, однако причина коренилась глубже. Русские крестьяне смотрели на своих господ как на чужаков и зачастую весьма недружелюбно. Но и большая часть дворянства России смотрела на простой народ в лучшем случае как доброжелательные иностранцы, однако велико было и число тех, которые видели в них своих врагов. "Знайте, что мужик - наш враг! Запомните это!" - говорила дворянской молодежи княгиня П. Трубецкая (урож- денная Оболенская).[1] И таких трубецких-оболенских было в России немало.
Огромную роль в усилении социальной напряженности играли чрезмерные потребности образованного слоя, ориентировавшегося на западноевропейские стандарты потребления. Как справедливо отмечал еще М.О. Меньшиков, со времен Петра Россия глубоко завязла на Западе своим просвещенным сословием. Для этого сословия все западное кажется более значительным, чем свое. "Мы, - пишет Меньшиков, - глаз не сводим с Запада, мы им заворожены, нам хочется жить именно так и ничуть не хуже, чем живут "порядочные" люди в Европе. Под страхом самого искреннего, острого страдания, под гнетом чувствуемой неотложности нам нужно обставить себя той же роскошью, какая доступна западному обществу. Мы должны носить то же платье, сидеть на той же мебели, есть те же блюда, пить те же вина, видеть те же зрелища, что видят европейцы".[2] Чтобы удовлетворить свои возросшие потребности, образованный слой предъявляет к Русскому народу все большие требования. Интеллигенция и дворянство не хотят понять, что высокий уровень потребления на Западе связан с эксплуатацией им значительной части остального мира. Как бы русские люди ни работали, они не смогут достичь уровня дохода, который на Западе получают путем перекачки в свою пользу неоплаченных ресурсов и труда других стран. Пусть дворянские имения дают втрое больший доход, дворяне все равно кричат о разорении, потому что их потребности возросли вшестеро. Чиновники получают тоже жалованье в три раза больше, но все равно оно не может обеспечить им европейского уровня потребления. Образованный слой требует от народа крайнего напряжения, чтобы обеспечить себе европейский уровень потребления, и, когда это не получается, возмущается косностью и отсталостью Русского народа.
Воспитывалось русское дворянство и вообще образованное общество преимущественно на западных авторах.
Первое, что читали дворянские недоросли, - это Майн Рид, Фенимор Купер, Вальтер Скотт, Диккенс, Жюль Берн, Масэ, Гумбольт, Шлейден, Льюис, Брэм. Русских авторов читали меньше, и были это чаще всего Помяловский, Решетников, Некрасов, Гончаров, Тургенев; меньше Писемский и Лермонтов, еще меньше Л. Толстой и Пушкин.
Позднее круг чтения расширялся опять же за счет иностранных авторов - Дж.Ст. Милля, Бокля, Дрэпера, Бюхнера, Вундта, а также Писарева, Добролюбова, Чернышевского. Считалось вполне нормальным и даже признаком хорошего тона читать запрещенные книги, например Герцена, Чернышевского, Берви-Флеровского. Как вспоминают современники, нередко было, когда воспитатели собирали учеников в кружок и прочитывали им с пространным толкованием "Что делать?" Чернышевского и "Азбуку социальных наук" Берви-Флеровского. Книги удивительно толстые и скучные, вызывающие у многих "благоговейную" зевоту. В высшей школе уже читали Маркса, Огюста Конта, Спенсера, Лассаля и других социалистических авторов, которых считали венцом прогресса.
В результате такого чтения и воспитания, писал современник, <при переходе в высшие школы мы (дворяне. - О.П.) были сплошь материалистами по верованиям (мы "верили" в атомы и во все, что хотите) и величайшими идеалистами по характеру. "Наука" была нашею религией, и если бы было можно петь ей молебны и ставить свечи, мы бы их ставили; если бы нужно было идти за нее на муки, мы бы шли... Религия "старая", "попы" были предметом самой горячей ненависти именно потому, что мы были религиозны до фанатизма, но по другой, по новой вере. "Батюшка" читал свои уроки сквозь сон, словно сам понимал, что это одна формальность, и на экзамене ставил отличные оценки. Но нравственно мы все же были крепки и высоки. Чернышевский и Писарев тоже ведь учили добродетели и проповедовали "доблесть". Этой доблести, особой, юной, высокой и беспредметной доблести, был запас огромный. Мы были готовы умирать за понятия, точнее, за слова, смысл которых был для нас темен>.[3]
Современники вспоминают, как организовывались тайные гимназические и студенческие библиотеки, кассы взаимной помощи, издавались рукописные и литографированные листки и журналы, которыми обменивались с другими учебными заведениями. Для довольно значительного слоя учащейся молодежи конспиративная, подпольная работа против "реакционного" правительства становилась смыслом жизни. В учебных заведениях тайно собирались специальные денежные фонды, делались пожертвования, нередко в крупных размерах, на революционную пропаганду. "... Мы готовы были на всякую антиправительственную демонстрацию, потому что от души ненавидели так называемый существующий строй. Ненавидели полицию, ненавидели военную и всякую иную службу, жаждали, как манны небесной, конституции и за одно это священное слово, наверное, любой из нас выбросился бы из окна четвертого этажа".
Берлинский трактат 1878 года, унизивший Россию (заключенный путем разных закулисных сделок и сговоров), сильно повлиял на настроение дворянства. Именно после этого национального унижения России на этом горьком настроении складывается плеяда деятелей, сыгравших позднее большую роль в либеральном и социалистическом движении. Как отмечал И. Аксаков, Берлинский трактат стал поворотным пунктом в новейшей русской истории, откуда неудержимо пошло наше нравственное и политическое растление. "Не может живой народ вынести подобного эксперимента! Нельзя видеть свою Родину оплеванною! И еще хоть бы нас побили, - нет, нас обокрали интенданты и евреи, и нас обошли дипломаты. Даже жаловаться не на кого.
...В молодежи неведомо откуда появилась злая струя, нам совершенно чуждая. Мы были розовые космополиты, но на Россию смотрели снисходительно; здесь вдруг появилась яркая ненависть ко всему русскому. Мы мечтали о конституции и кричали "ура" Александру II, а из этой молодежи анархисты формировали динамитчиков..." (С. Шарапов).[4]
Пользуясь своим положением первого сословия, дворяне и в конце XIX - начале XX века пытались сохранить свои привилегии и льготы, на которые они, по своей сути, уже никаких прав не имели, так как не являлись единственным служилым слоем общества.
На поддержание дворянского землевладения через казенный ипотечный кредит в конце XIX - начале XX века было израсходовано 6 млрд. руб. Дворяне получали огромные ссуды, сдавали земли арендаторам, погашая проценты по банковскому кредиту за счет арендных платежей, по сути дела, паразитировали за государственный счет. Государственная опека над дворянами в ее разных формах - ссуды на льготных условиях, освобождение от курсовых потерь, списание Государственным банком многомиллионных долгов Дворянского банка - осуществлялась в ущерб простому человеку. Конечно, если бы эта опека оказывала благотворное влияние на правящее сословие, то это можно было бы выдержать. Но на деле тепличные условия только деморализовывали дворян, которые теряли всякий интерес к ведению нормального хозяйства. Полученные ссуды и льготы проедались, а дворянские хозяйства продолжали хиреть.
Позором для русского дворянства как правящего сословия было участие в спаивании народа. Еще Екатерина II закрепила за дворянами монопольное право на производство винного спирта, которым они пользовались вплоть до 1917 года. Но в конце XIX века их стали теснить купцы, которые сумели организовать более совершенное и выгодное производство водки. Чтобы поддержать благополучие дворянских винокуров, в конце XIX века по инициативе Витте устанавливается порядок, по которому казенные склады должны были принимать помещичий спирт-ректификат на выгодных для дворян условиях. А потом уже на государственных заводах из этого не всегда качественного сырья изготавливалась водка.
 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:12 | Сообщение # 8
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Государственный аппарат. - Бюрократия. - Малочисленность полиции и армии. - Ителлигенция и чиновничество. - Направления государственной политики. - С.Ю. Витте, реформы, и интриги. - С.В. Зубатое, поддержка тред-юнионизма и сионизма.
Государственный аппарат России конца XIX - начала XX века был очень далек от совершенства. Сформированный в подражание западным образцам, он был во многом чужд Русскому народу, особенно крестьянству, которое смотрело на чиновников с недоверием и враждой. Уродливое детище западной цивилизации далеко не всегда отвечало национальным интересам великой страны.
Чуждость госаппарата народу придавали ее сложность и чрезмерная иерархичность, чиновничья спесь и взяточничество. Высокая бюрократизация государственного аппарата определялась не его излишней численностью, а именно иерархической многозвенностью инстанций, могущих задушить любое живое дело или инициативу. Что же касается численного состава, то русский госаппарат по сравнению с западноевропейскими странами отличался малочисленностью. Число чиновников на тысячу жителей было в два-три раза ниже, чем в западноевропейских странах. Еще малочисленней были органы охраны порядка и армия.
С мая 1903 года в Европейской России устанавливается единая норма - один полицейский служитель на 2,5 тыс. человек населения. Это поразительно мало для страны, входившей в полосу национальных и социальных неурядиц.
Россия имела значительно меньший аппарат подавления, чем хваленые демократические страны: Англия и Франция. Число полицейских на тысячу человек населения было в этих странах в 5-9 раз больше, чем в России.[1]
На борьбу с преступностью расходовались ограниченные средства. Так, если на розыскную деятельность в столичных западноевропейских городах расходовались миллионы франков, то в Петербурге на это же выделялось 15 тыс. руб., или 60 тыс. франков.[2]
Во многих сельских местностях вообще не было полицейских, а их функции выполняли выборные от общины сотские. Порядок держался не на полицейском принуждении, а на устоявшихся традициях.
Был ли государственный аппарат России сильно милитаризован, как это утверждали советские историки? Данные позволяют сказать категорически "нет". Да, Россия имела самую большую армию в мире, составлявшую в мирное время почти 1,5 млн. человек. Но к этому ее обязывали протяженность границ и недружелюбная политика западных государств. По степени милитаризованности Россия занимала одно из последних мест среди других крупных государств мира. Так, если в России количество солдат (в строю и в запасе) на тысячу жителей составляло 16 человек, то во Франции - 35 человек, в Германии - 23 человека, в Австро-Венгрии - 25 человек.[3]
По величине военных расходов Россия также находилась в последнем ряду ведущих держав, по уровню расходов на одного военнослужащего она уступала в 5 раз США, в 3 раза - Великобритании, 1,5-2 раза - Германии и Франции.
Не ставя перед собой цели ведения агрессивно-наступательных операций, Россия имела довольно скромный военно-морской флот, уступавший всем ведущим западным державам.
Основная часть чиновничества, особенно высшего и среднего, подбиралась из дворянства. Из него же формировалось чиновничество и на местном уровне. По сути дела, придатком государственного аппарата были сословные организации дворянства, имевшие выборное представительство в виде губернских и уездных предводителей дворянства. Из числа местных дворян назначались земские начальники и прочие чины местной администрации.
Нельзя сказать, что служба в государственном аппарате пользовалась большим престижем в обществе. Особенно с предубеждением к ней относилась интеллигенция. А уж служба в полиции и жандармерии у образованных людей считалась позором. Командиры отдельного корпуса жандармов стеснялись появляться в жандармском мундире и одевались "по-другому", "дабы не дразнить общественность". Курлов, который не имел другого мундира, кроме жандармского, испросил специальное Высочайшее соизволение на ношение общегенеральской формы, в какой он и ездил по государственным делам.
Не были в чести у образованного общества ни государственный герб, ни государственный гимн России. Характерным является рассказ Милюкова о случае в английском парламенте, где он после исполнения английского гимна, когда музыка заиграла русский гимн, пропел "Боже Царя храни". В леволиберальных кругах это было расценено как холуйство перед властью и его долго поносили за "квасной патриотизм".[4] Причем англичане пропели свой гимн с гордостью, а Милюков - с чувством конфуза. Как должно было быть извращено национальное чувство, если человек, русский по крови, стыдился своего национального гимна!
Касаясь главных направлений государственной политики России, рождавшихся в недрах ее государственного аппарата, прежде всего следует отметить, что они сложились еще в царствование Александра III. Одно из них исходит из необходимости усиления дворянства и помещичьей власти как главного оплота государства посредством многообразной государственной помощи и льгот, чаще всего за счет других сословий. Сторонники этого подхода (в частности, князь В.П. Мещерский, граф Д.А. Толстой) были очень влиятельны и сумели многого добиться. Другое направление, выразителями которого являлись М.Н. Катков и К.П. Победоносцев, было более сбалансировано и предполагало государственную поддержку всем сословиям Русского государства, а не только дворянству. Более того, его выразители считали необходимым защитить простой народ от западнических верхов. "Главным объектом их защиты, охраны" были крестьянская община, народные традиции и обычаи. Все было очень хорошо, если бы не особый характер этой охраны. Она предполагала своей целью "подморозить" Россию, а не творчески продолжать ее начала, а это останавливало развитие многих традиционных ценностей страны, обрекая их на превращение в этнографический материал. Более того, представители охранительной идеологии смотрели с глубоким подозрением на любые проявления живой народной жизни, часто пытаясь втиснуть их в узкие рамки официальной церковности и примитивно понимаемого Самодержавия.
Почти все самые талантливые и выдающиеся государственные деятели эпохи Николая II были убиты революционерами. Пули политических бандитов ставили высшую точку в оценке их полезности для России. Министры внутренних дел Сипягин и Плеве, московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, председатель Совета Министров Столыпин, многие тысячи других известных и малоизвестных деятелей государственного аппарата пали от рук убийц, освободив место менее достойным и менее способным к служению России. Причем гибли исключительно те, кто занимал твердую патриотическую позицию. Так, В.К. Плеве, злодейски убитый террористом, справедливо утверждал, что "Россия имеет свою отдельную историю и специальный строй". Он был убежден, что есть "полное основание надеяться, что Россия будет избавлена от гнета капитала и буржуазии и борьбы сословий".
Деятельность русского государственного аппарата в эпоху Николая II проходила под знаком террора, и немало слабых душ (особенно из высшей бюрократии) поддалось чувству страха и фактически капитулировало перед бандитами.
Характерную западническую позицию в государственном аппарате России занимал С.Ю. Витте. Еще в 1897 году он заявлял, что "в России теперь происходит то же, что случилось в свое время на Западе: она переходит к капиталистическому строю... и Россия должна перейти на него. Это мировой непреложный закон". Этот видный деятель государственного аппарата не принадлежал к коренным слоям Русского народа. Его отец, предки которого были из Голландии, лютеранин, принявший Православие, причислен к русскому дворянству только через семь лет после рождения сына.[5] Сам Витте всегда старательно обходил этот факт, акцентируя внимание на родственниках со стороны матери, принадлежавших к древнему русскому роду Фадеевых. По-видимому, именно от отца Сергей Юльевич получил тот неистребимый дух карьеризма, который был свойственен ему всю жизнь. Конечно, это был не примитивный карьеризм посредственного человека, а вдохновенное движение личности, наделенной большим талантом и способностями, но лишенной русского национального сознания. Витте нес в себе дух людей, которых Россия в своей истории знала много, - людей пришлых, приезжавших в страну "на ловлю счастья и чинов" и беспринципно делавших свою карьеру, сообразуясь только с собственными интересами. Когда в интересах карьеры Витте было выгодно поддерживать отношения с патриотическими кругами и даже славянофилами, он не колеблясь делал это и даже сам принимал участие в работе этих кругов. Однако без угрызения совести отошел от них, когда почувствовал, что в обществе набирает силу западническое либеральное движение. Опираясь на поддержку патриотических кругов, Витте проделал стремительную карьеру в государственном аппарате, заняв в 1892 году пост министра путей сообщения, а уже через полгода еще более важный пост - министра финансов. В своей деятельности на министерских постах он проявил себя как талантливый человек на службе России, но не русский человек, посвятивший себя Отечеству. Документальных подтверждений его принадлежности к масонству нет, хотя слухи об этом были очень упорны. Одно бесспорно - его постоянная связь с русскими и заграничными кругами, враждебными царской власти.
По-видимому, с самого начала царствования Витте занял по отношению к Николаю II и его супруге не очень лояльную позицию, хотя внешне и не выказывал. Это отношение проявилось во время серьезной болезни Царя в 1900 году, когда даже возник вопрос о Наследнике Престола. Витте предложил брата Царя - великого князя Михаила, с которым был в хороших отношениях. И позднее, уже после своей отставки с поста министра финансов в 1903 году, Витте (получив номинальную должность) питал надежду снова прийти к власти путем устранения Николая и воцарения великого князя Михаила. Зная характер Михаила и его полную неподготовленность к государственным делам, можно понять, что лукавый царедворец хотел стать сильным правителем при слабом Царе. Эта интрига Витте, которую он обсуждал с директором Департамента полиции А.А. Лопухиным,[6] конечно, не могла улучшить его отношений с Царем и Царицей, которые вплоть до смерти бывшего первого министра относились к нему как к опасному интригану.
Обычно Витте приписывают заслугу стабилизации рубля и обеспечения стране твердой валюты путем введения золотого обращения, а также установления государственной монополии на продажу спирта, вина и водочных изделий. Приоритет его в этих делах и заслуги в их осуществлении далеко не бесспорны. Во-первых, введение золотого денежного обращения не было инициативой самого Витте. Денежная реформа втайне подготавливалась его предшественником И.А. Вышнеградским. Во-вторых, введение золотого обращения проводилось за счет карманов русских людей. На одну треть была осуществлена скрытая девальвация рубля. Новый кредитный рубль приравнивался примерно к 67 копейкам золотом. Конечно, эта операция позволила уменьшить на треть внутренний государственный долг, но вместе с тем и потребовала новых иностранных займов золотом для поддержания курса рубля.[7]
Но главное состояло в другом. В результате введения золотого денежного обращения русская экономика была тесно интегрирована в мировом экономическом порядке, политику которого определяли западные страны. Этот мировой порядок подразумевал первоначальный обмен между странами, продающими сырье, и странами, продающими промышленную продукцию. Цены на сырьевые ресурсы искусственно сдерживались, а на промышленную продукцию специально подстегивались. В результате страны - поставщики сырья были обречены на постоянную выплату своего рода дани странам, более промышленно развитым. По мере введения золотой валюты цены на сырьевые товары падали. В результате происходил отток отечественных ресурсов за границу, и прежде всего "бегство" самого золота, ранее полученного в виде займов, но уже с многократной сторицей. "Россия, - справедливо писал известный экономист М.И. Туган-Барановский, - поплатилась многими сотнями миллионов золотых рублей из золотого запаса, вполне непроизводительно растраченных нашим Министерством финансов при проведении реформы 1897 года".[8]
Через год после введения золотой валюты государственный долг России по внешним займам превышал количество золота, находившегося в обращении, а также в активах Государственного банка в России и за границей.[9]
Что же касается государственной монополии на продажу спирта, то идея этого мероприятия принадлежала не Витте, а Каткову, Витте стал только ее исполнителем. За 1893-1903 годы под руководством Витте построены тысячи казенных винных складов, лавок, заводов, специальных административных зданий.
Витте был талантливым министром финансов. Можно согласиться с оценкой князя Мещерского, что для усиления государственной власти ни один русский министр финансов не сделал так много, как С.Ю. Витте своею "системой хозяйства, основанной на идее сосредоточения всех ресурсов страны в одних руках".[10] При нем финансовая система России превратилась в четко слаженный механизм.
Витте был убежденным противником общины.[11] В 1899 году он способствует принятию закона об отмене круговой поруки в общине. Следующим этапом борьбы против общины становится создание по инициативе Витте Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности (1902 год). Витте пытается создать механизм "добровольного" перехода крестьян от общинной к частной собственности. По всей России учреждаются 82 губернских и 536 уездных дворянских комитетов, выполнявших социальный заказ по разрушению общины. После проведения определенной работы комитеты высказываются за "добровольный переход крестьян от общинного владения землей к подворному". В декабре 1904 года Витте выпускает в свет "Записку по крестьянскому делу", в которой открыто нападает на общину. В результате возмущенный Государь неожиданно для Витте 30 марта 1905 года закрывает Особое совещание.
В политических интригах С.Ю. Витте часто не хватало чувства меры, и он скатывался на авантюризм. Так было и в случае с интригой против министра внутренних дел Плеве, место которого Витте хотел занять. Как позже писал бывший начальник Департамента полиции того времени Лопухин, министр финансов вместе с князем Мещерским устроили настоящий заговор против Плеве, в который был вовлечен небезызвестный полковник Зубатов.
Заговорщики придумали такой план. Зубатов составил письмо, как бы написанное одним верноподданным к другому и как бы попавшее к Зубатову путем перлюстрации. В нем в горячих выражениях осуждалась политика Плеве, говорилось, что Плеве обманывает Царя и подрывает в народе веру в него. В письме проводилась мысль, что только Витте способен повести политику, которая оградила бы его от бед и придала блеск его царствованию. "Письмо верноподданного" должен был передать Николаю II князь Мещерский, он же должен был убедить Царя последовать предложению "верноподданного".
План заговорщиков провалился, потому что Зубатов допустил ошибку, посвятив в него секретного агента Гуровича, который тотчас же выдал его Плеве. В день очередного доклада Плеве доложил Царю, "какими интригами занимается его министр финансов. Это было в четверг, а в пятницу министр финансов покинул свой пост".[12]
Некоторые историки высказывали предположение о причастности к убийству Плеве директора Департамента полиции Лопухина и даже С.Ю. Витте. По сообщению вдовы Лопухина, ее муж имел информацию о готовящемся убийстве Плеве и чуть ли не в сговоре с Витте намеренно не принимал по ней мер.[13]
Летом 1904 года после убийства Плеве С.Ю. Витте стремится занять место министра внутренних дел, старательно интригуя, используя все свои связи. Однако у Государя сложилось определенное мнение о бывшем министре финансов как о масоне,[14] интригане и неискреннем человеке. Возвращения его на активное государственное поприще Царь не хотел. Министром внутренних дел тогда становится князь Святополк-Мирский.
Одной из трагических фигур русского государственного аппарата является личность жандармского полковника С.В. Зубатова. Свою сознательную жизнь Зубатов начинал с участия в революционных кружках. С середины 80-х годов Зубатов - сотрудник московского Охранного отделения, где проделал путь от платного агента до начальника. С 1902 года он занимает важный пост начальника особого отдела Департамента полиции. Под его контроль попадают сверхсекретные дела государства.
Еще в последние годы XIX века Зубатов пытается осуществить идею развития рабочего и сионистского движений под контролем полиции.
В отношении рабочего движения Зубатов был чистый западник. Вместо развития народных форм объединения тружеников, имеющих прекрасные образцы в общине и артели, Зубатов предлагает русским рабочим организоваться в тред-юнионы по западному образцу. И в этом Зубатов не был оригинален. Ему казалось, что тред-юнионы для русских тружеников - самая подходящая форма, могущая отвлечь их от социалистического движения. Однако жандармский полковник плохо знал национальную психологию русского работника, в течение столетий привыкшего объединяться в союзы (артели, общины), совмещающие в себе профессиональные и общественные организации. Предлагая русскому работнику объединяться в тред-юнионы под контролем полиции, Зубатов лишал рабочих привычного элемента общественной жизни. А с этим национальное сознание русских рабочих не могло смириться.
Если настоящие русские патриоты стояли за укрепление народных начал жизни, то Зубатов и его соратники, не отрицая этих основ, тем не менее в большей степени стремились уравновесить противоположные силы - органичные народные и разрушительные западнические. Созданные им рабочие и еврейские союзы в конечном счете приводят к усилению значения подрывных социалистических движений и укреплению позиций сионистских кругов ("воспитанные" им представители еврейских организаций стали видными сионистами).
Если русские монархисты видели в Царе силу, стоявшую над классами и сословиями, то Зубатов допускал нормальным существование элементов, противостоящих Царю. "Мое кредо, - писал Зубатов, - на примирении, на уравновешивании борющихся сил".
Развитие русского рабочего движения в западных формах не получалось. Поэтому он решил эти формы создать искусственным путем. По сути дела, Зубатов инициировал процесс развития рабочих в социал-демократическом духе. Вместо искоренения антирусской крамолы жандармский полковник стал ее усиленно выращивать. Полагая, что сумеет контролировать созданную им рабочую организацию, Зубатов сильно просчитался.
Идеи Зубатова были очень сомнительны, и у него вряд ли что-либо вышло, если бы он не сумел добиться поддержки большой группы высших чиновников, разделявших его взгляды. Одним из них, в частности, был обер-полицмейстер Москвы Д.Ф. Трепов, которого Зубатов считал своим политическим учеником и даже другом. А позднее Зубатова стал поддерживать и сам С.Ю. Витте.
В 1901-1903 годах Зубатов организовал рабочие союзы в обеих столицах - "Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве в Москве" и "Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга".
Лидером нового рабочего движения стал агент Зубатова недостойный священник Гапон. Костяк этого движения составляли люди, далекие от интересов России, ставшие позднее видными теоретиками и практиками сионизма, - М. Вильбушевич, Г. Шаевич, М. Гурович, И. Шапиро (Сапир).
Вот что об этом пишет в своих воспоминаниях Г. Гапон: <Однажды Зубатов устроил свидание со мною в доме одного из своих друзей, где я познакомился со многими лицами, игравшими видную роль в политическом движении последних двух лет. Мария Вильбушевич и доктор Шаевич, очевидно находившиеся под покровительством Зубатова, были основателями так называемой "Еврейской независимой рабочей партии"...
Должен сказать о них, что, несмотря на связь с полицейскими агентами, они действительно симпатизировали революции и по собственным причинам присоединились к Зубатову. Был там также и Михаил Гурович, высокий брюнет, который, как я потом узнал, был в близких отношениях со многими либералами и революционерами; благодаря ему многие попали в Сибирь и в тюрьму. "Это наш большой друг и помощник", - сказал Зубатов, представляя мне Гуровича... Был там и доктор Шапиро - лидер сионистского движения. Зубатов, несомненно, помогал им материально...>
Сам Зубатов относился к своему детищу (рабочим организациям) достаточно серьезно и искренне, а когда был отправлен в отставку, то, прощаясь с Гапоном, даже заплакал, прося его не бросать дело организации рабочих. И Гапон довел до логического конца идею Зубатова.
Еще более опасной ошибкой Зубатова и его единомышленников стала поддержка еврейского националистического движения расового превосходства - сионизма. Понимание им сути этого движения поверхностно и односторонне. Зубатов считал, что сионизм ставит своей целью эмиграцию евреев в Палестину и создание там своего государства. На самом деле это было одной, но не самой главной идеей сионизма. Главная же цель сионизма состояла в организации всех евреев в единую надгосударственную структуру, ставящую своей задачей достижение влияния на всю мировую политику на началах расового превосходства по сравнению с другими народами.
Русский государственный строй сионисты считали своим непримиримым врагом, конечно, не говоря об этом прямо в своих документах. Этого полицейские чины, и прежде всего Зубатов, не понимали или понять не хотели. Им казалось - жить будет легче, если они отвлекут энергию евреев от революционного движения в России, сосредоточив ее на чисто еврейских национальных вопросах. "Надо сионизм поддерживать и вообще сыграть на националистических стремлениях", - писал Зубатов, объясняя свою поддержку еврейских националистов. Значительная часть его агентов были убежденными сионистами. Зубатову казалось, что он использует их в своих интересах. На самом деле сионисты использовали Зубатова и его соратников для создания и развития широкой, хорошо разветвленной сети сионистских организаций.
По сути дела, на деньги полиции и при ее всемерной поддержке возникает мощная антирусская структура, связанная многими нитями с собратьями за рубежом. Пройдет немного времени и эта организация станет одним из главных инструментов разрушения русской государственной власти, передаточным средством мощных антирусских импульсов из-за рубежа.
 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:15 | Сообщение # 9
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Интеллигенция. - Отсутствие национального сознания. - Национальное невежество. - Нигилизм. - По ту сторону добра и зла. - Босяцкая культура. - Романтика дна.
Главная отличительная черта большей части российской интеллигенции конца XIX - начала XX века - отсутствие русского национального сознания, национальное невежество, безразличие к национальным интересам России.
По формам своей культуры и образования она ближе к европейскому обывателю, чем к Русскому народу. Понятие "европейски образованный человек" эта интеллигенция воспринимала как похвалу, как критерий личного достоинства. Воспитанная на понятиях западноевропейской культуры, она в значительной степени не понимала многих ценностей национальной русской культуры, оставалась глуха к национальным нуждам народа. Точнее и справедливее сказать - российская интеллигенция эти народные нужды воспринимает слишком обще, через абстрактные и общечеловеческие представления (скроенные по западноевропейской мерке). Трудно назвать другую страну, где разрыв между великой народной культурой и культурой значительной части интеллигенции был так резок и глубок, как в России. Кстати говоря, наиболее великие представители русской интеллигенции - Гоголь, Тургенев, Толстой, Достоевский и др. - этот разрыв остро ощущали. Хотя, конечно, их самих нельзя обвинить в отрыве от народа. Великие русские писатели всегда противостояли интеллигентской "массовке", жадно глядящей на Запад, протестовали против бессмысленных разрушений национальной культуры именем европейской цивилизации. "Вы говорите, что спасение России - в европейской цивилизации, - писал Гоголь Белинскому. - Но это беспредельное и безграничное слово. Хоть бы Вы определили, что такое нужно разуметь под именем европейской цивилизации, которое бессмысленно повторяют все. Тут и фаланстерьен, и красный, и всякий, и все готовы друг друга съесть, и все носят такие разрушающие, такие уничтожающие начала, что уже даже трепещет в Европе всякая мыслящая голова и спрашивает невольно, где наша цивилизация?"
Но отрицание национальной русской культуры именем европейской цивилизации продолжалось весь XIX век. Именно поэтому в -глазах народа многие представители российской интеллигенции, как и дворяне, представлялись народу вроде иностранцев, "немцев". Народ продолжал жить своим укладом, следовал своим традициям, обычаям и идеалам, а интеллигенция существовала в своем узком, оторванном от жизни и, можно еще сказать, "сектантском" мирке. Недаром понятия "нигилизм" и "нигилисты" родились именно в России. Идеи бессмысленного мракобесного разрушения национальных основ развивались в среде интеллигенции, жившей под знаменем западной цивилизации.
Публицисты конца XIX века отмечают неустойчивость эпохи, случайность идейного содержания многих представителей интеллигенции, объясняемого их оторванностью от России. "... У нас в России... быстрый рост жизни создал множество групп, ничего между собой не имеющих, не знающих, как определить свою родословную, в смысле своей преемственности в отношении к народу".
И все же я был бы не прав, если бы утверждал, что русское образованное общество полностью порвало с ценностями Русской цивилизации. Это невозможно хотя бы в силу генетической заданности, которую нельзя поломать даже в течение нескольких поколений нигилизма. Подспудно многие представители интеллигенции при всем западном воспитании не ощущали себя внутренне людьми западной культуры ибо обладали другим психическим стереотипом, довлевшим над ними на уровне бессознательного. Этот стереотип включал в себя такие характеристики, как обостренное восприятие понятий добра и зла, правды и справедливости, высших целей бытия. Но то, что для коренного национально мыслящего человека было органично и естественно, выражаясь в стройном православном мировоззрении добротолюбия и соборности, у интеллигента, лишенного национального сознания, проявлялось максималистски, абстрактно, с жаждой разрушения, не соразмеряясь с действительностью. Да, этого интеллигента тоже интересовало понятие добра и зла, но у него они превращались в абстракции, отталкиваясь от которых он на основе западных представлений делил людей на хороших и плохих, исходя из западного критерия прогрессивности и реакционности. Правду и справедливость он тоже воспринимал категорически, отталкиваясь от этого же критерия, но без национальной конкретности. И наконец, лишенный национальной почвы, высшие цели бытия он воспринимал по схеме западноевропейского прогресса, как почти автоматический переход от старых форм к передовым. По существу, от всего богатства духовных ценностей Русской цивилизации русский интеллигент сохранял только нравственный настрой (и то не всегда), а в остальном жил идеями западной цивилизации. Это предопределяло его внутреннюю раздвоенность, отсутствие цельности и определенности жизненных позиций. Он испытывал постоянную внутреннюю неудовлетворенность своей жизнью и всем окружающим, ибо нравственный настрой требовал от него других мыслей и поступков. Русский интеллигент не мог быть духовным вождем своего народа, а мог объединить вокруг себя только себе подобных.
Оторванный от национальных корней, русский интеллигент нередко воображает себя свободным и сильным, но это только иллюзия. На самом деле он раб своих беспочвенных идей, освободиться от которых не может из-за отсутствия национальной опоры. В своем выдуманном своеволии он мечется как рыба, выброшенная на берег, обреченная после ряда судорог погибнуть.
Свобода как возможность жить полноценной национальной жизнью во всем богатстве ее проявлений превращается для него в свободу в понимании разбойника - как возможность грабить и убивать, творить любой произвол. Именно такой свободы желали, "бесы", Достоевского, именно к такой свободе для себя привели Россию большевики. Рабство человека вне национального бытия - худшее из рабств. Его свобода потенциально опасна для всех других. Лучше всего деградацию личности, избравшей такую свободу, показал Достоевский на материале русской интеллигенции. Убийство старушки-процентщицы русским интеллигентом ради великой цели - разве это непрообраз миллионов преступлений в застенках большевистской Чека! Достоевский показывает главное - саморазрушение свободы вне национального бытия. "Упорство в своем самоопределении и самоутверждении отрывает человека от преданий и от среды и тем самым его обессиливает. В беспочвенности Достоевский открывает духовную опасность. В одиночестве и обособлении угрожает разрыв с действительностью. "Скиталец" способен только мечтать, он не может выйти из мира призраков, в который его своевольное воображение как-то магически обращает мир живой. Мечтатель становится "подпольным человеком", начинается жуткое разложение личности. Одинокая свобода оборачивается одержимостью, мечтатель в плену у своей мечты... Достоевский видит и изображает этот мистический распад самодовлеющего дерзновения, вырождающегося в дерзость и даже мистическое озорство. Показывает, как пустая свобода ввергает в рабство - страстям и идеям. И кто теперь покушается на чужую свободу, тот и сам погибает" (Г. Флоровский). Достоевский предсказал модель поведения русского интеллигента, лишенного национального сознания, ставшего "подпольным человеком", могущим объединяться с другими людьми только по принципу подпольности. "Подпольные" люди объединяются друг с другом, чтобы бороться против русских людей, живущих согласно национальному сознанию. "Подпольные" люди ненавидят настоящих людей и готовы на все, чтобы их уничтожить.
Как вспоминает очевидец событий конца XIX века: "Наша схема была: подпольная работа народовольцев, скрывшись под земством, подготовить в России социальную революцию и вынудить правительство на перемену строя. Наступит "свобода", а что за "свобода, в каких формах, никто не знал".
Да, жажда свободы в российской интеллигенции была велика, но и не в меньшей степени неопределенна и бесформенна.
А по сути дела - это была свобода от своего народа, свобода от русских основ, традиций и идеалов.
Жизненные интересы народа, замечал русский историк академик В.П. Безобразов, не прикасаются к "движению идей", которое происходит в живущем над их головами, "оторванном от них мире "интеллигенции"; народ оставался чуждым этому миру, узнавая только изредка из газет "о злобах дня" в этом мире. Своих злоб и язв у них (как мы увидим) немало, но они совсем другого рода. Иначе было, например, в Германии, где реальный рабочий вопрос, действительные условия быта рабочих масс служат жизненной почвой для социально-демократической агитации. Безобразов замечает, как чуждость народа интеллигенции после убийства 1 марта 1881 года Царя Александра II переросла в настоящую враждебность, С тех пор народ, отмечал Безобразов, даже неграмотный, стал обращать на "нигилистов" серьезное внимание, которого прежде их не удостаивал. После этого убийства крестьяне в деревнях стали озираться по сторонам, подозревая каждого неизвестного приезжего, чтобы как-нибудь не пропустить "злодеев". "Но все-таки вся эта мрачная сфера революционной агитации и политических преступлений остается для нашего народа совсем посторонним, как бы чужеземным миром; из него происходят как бы только насильственные вторжения в народную жизнь и посягательства на ее святыню, совершенно непонятные народу иначе, как какие-то иноземные набеги". "Длительным будничным трудом, - писал Бунин, - мы (интеллигенция. - О.П.) брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А вот отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать. И вот:
- Ах, я задыхаюсь среди всей этой николаевщины, не могу быть чиновником, сидеть рядом с Акакием Акакиевичем, - карету мне, карету!
...Какая это старая русская болезнь (интеллигентов. - О.П.), это томление, эта скука, эта разбалованность - вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко!" Жажда все совершить одним махом, критикантский зуд, жажда разрушить все - "до основанья, а затем..." определяли многие черты образованного общества.
С болью в сердце пишет Бунин об оторванности значительной части интеллигенции от народа, об их безразличии к народным нуждам. Ибо им "в сущности, было совершенно наплевать на народ, - если только он не был поводом для проявления их прекрасных чувств, - и которого они не только не знали и не желали знать, но даже просто не замечали лиц извозчиков, на которых ездили в какое-нибудь Вольноэкономическое общество. Мне Скабичевский признался однажды:
- Я никогда в жизни не видел, как растет рожь. То есть, может, и видел, да не обратил внимания.
А мужика, как отдельного человека, он видел? Он знал только "народ", "человечество". Даже знаменитая "помощь голодающим" происходила у нас как-то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под него лишний подкоп. Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была".
Многие сложные явления раскрашивались интеллигенцией в две краски: либо красное, либо черное; либо прогрессивное, либо реакционное - и рассматривались не по существу, а только по окраске. Самое замечательное, полезное и нужное деловое предложение человека, принадлежащего к "реакционерам", чаще всего огульно отметалось. Большая часть интеллигенции считала всякое практическое дело второстепенным по сравнению с вопросами социальной и даже революционной борьбы. Жизнь требовала решения многих практических дел, но образованное общество вместо участия в них чаще всего поднимало вопросы, далекие от жизни. Активное участие в практической работе по развитию государственных и хозяйственных основ вместе с правительством считалось чуть ли не ренегатством и осуждалось общественным мнением интеллигенции. <Земледелием, торговлей, промышленностью никто не интересовался и никто здесь не понимал ничего. Это считалось областью исключительно деловых людей, людей "брюха", которые поэтому и делали буквально что хотели, не контролируемые никем>.[1] Возникает пропасть между деловыми, практическими людьми и большей частью интеллигенции, витающей в облаках и осуждающей русские порядки,
Характерной чертой российской интеллигенции, как справедливо отмечал князь С.Е. Трубецкой, являлась ее чрезвычайно развитая и щекотливая спесь. Эта спесь проявлялась как по отношению высшего дворянства и аристократии, так и по отношению к простому народу. "Встречаясь с аристократом, типичный интеллигент прежде всего обдавал его своей интеллигентской спесью". Это, конечно, раздражало аристократию, видевшую в этом болезненную реакцию на внутреннюю слабость и неуверенность интеллигенции - своего рода комплекс неполноценности. По отношению к народу интеллигентская спесь проявлялась в высокомерии и покровительственном подходе как к темной и некультурной массе. На самом же деле духовно и эстетически коренное русское крестьянство в массе своей было развито гораздо больше, чем интеллигенция.
Оторванность интеллигенции от народа, а точнее, от России национальной ощущалась во многом, и это особенно проявилось в период революции, хотя совершенно неверно считать, что в образованном обществе не было искреннего движения в сторону крестьянства, рабочих, Мы знаем многочисленные случаи беззаветного служения и жертвенности. Но тем не менее разность культурных установок и "языков", разность образов и представлений, которыми жили образованное общество и национальная Россия, препятствовала их плодотворному диалогу. И немало представителей образованного общества это чувствовали и понимали, горько ощущая свою неспособность к такому диалогу,
"Со своей верой при своем языке, - писал видный русский этнограф граф С.В. Максимов, - мы храним еще в себе тот дух и в том широком и отвлеченном смысле, разрушение которого дается туго и в исключение только счастливым, и лишь по частям и в частностях.
Самые частности настолько сложны, что сами по себе составляют целую науку, в которой приходится разбираться с усиленным вниманием и все-таки не видеть изучению конца и пределов. Познание живого сокровенного духа народа во всей его цельности все еще не поддается, и мы продолжаем бродить вокруг да около. В быстро мелькающих тенях силимся уяснить живые образцы и за таковые принимаем зачастую туманные обманчивые призраки и вместо ликов пишем силуэты".
К концу XIX века в глазах многих представителей российской интеллигенции деревня представляется в безнадежно черном цвете, как царство темноты, невежества, отсталости, а крестьяне -как какие-то непонятные существа. Даже для самых талантливых литераторов российский мужик - что-то странное и незнакомое. Так, Андрей Белый в очерке "Арбат" пишет: <"Капиталист", "пролетарий" в России проекция мужика; а мужик есть явление очень странное даже: лаборатория, претворяющая ароматы навоза в цветы; под Горшковым, Барановым (Белый приводит фамилии арбатских лавочников. - О.П.), Мамонтовым, Есениным, Клюевым, Казиным - русский мужик; откровенно воняет и тем и другим: и навозом, и розою - в одновременном "хаосе"; мужик - существо непонятное; он какое-то мистическое существо, вегетариански ядущее, цвет творящее из лепестков только кучи навоза, чтобы от него из Горшковских горшков выпирать: гиацинтами! Из целин матерщины... бьет струйная эвритмия словес: утонченнейшим ароматом есенинской строчки...> Какое надменное высокомерие к крестьянству сквозит в словах А. Белого, представляющего себя выше мужицкой культуры, а на самом деле просто трагически оторванного от родных корней, а вернее, связанного с ними множеством опосредованных отношений с каждым новым звеном, притупляющим остроту и жизненность его творчества.
В глубине души многие интеллигенты, считавшие себя защитниками народа, не верили в него, полагая его отсталым, невежественным и неспособным самостоятельно решать важные вопросы. В 1904 году, когда антирусские партии вырабатывали в Париже общую программу действий, один из руководителей антирусского движения П. Милюков так объяснял своим соратникам по антирусской борьбе свое нежелание предоставить русским людям всеобщее избирательное право: "Держу пари, что вы как социалисты за моей аргументацией подозреваете тайное желание устранить рабочий плебс в пользу капиталовладельцев. Поверьте мне, что дело совсем обстоит иначе. Если я чего боюсь, так только того, как бы мужики не затопили в русском парламенте цвет интеллигенции своими выборными - земскими начальниками да попами".[2]
Характерным примером непонимания интеллигенцией крестьянской культуры может служить изображение деревни в рассказе А. Чехова "Мужики". Здесь крестьяне наделены самыми отрицательными чертами, какие можно найти в человеческой природе. Крестьянские труженики представлены в рассказе безнадежно грубыми, тупыми, нечестными, грязными, нетрезвыми, безнравственными, живущими несогласно, постоянно ссорящимися, подозревающими друг друга. Рассказ вызвал восторг марксистов и интеллигентов либерального толка и резкий протест патриотически настроенных деятелей русской культуры. Крайняя тенденциозность, односторонность и ошибочность оценок образа русского крестьянства отмечалась еще в момент выхода этого рассказа; тем не менее написанный талантливым писателем, он стал своего рода хрестоматийной иллюстрацией крестьянина и всегда приводится в пример людьми, враждебными русской культуре, когда заходит речь о российской дореволюционной деревне. Подобный показ крестьянской жизни вызывал у многих желание идти и учить крестьянина, как ему жить. "Прочитайте "Мужиков" А. Чехова, - писал критик Фингал, -и вы в миллионный раз убедитесь, что в деревню идти надо, но не за тем, чтобы учиться, а чтобы учить..." Прошло немного времени, и эти самонадеянные критики, закосневшие в своем непонимании крестьянской жизни, пошли приказом и свинцом учить крестьян жить.
Рассказы, подобные чеховским "Мужикам", вызывали резкий протест в русском обществе. Лев Толстой оценивал рассказ Чехова "Мужики" как "грех перед народом. Он (Чехов) не знает народа". "Из 120 млн. русских мужиков Чехов взял только темные черты. Если бы русские мужики были действительно таковы, то все мы давно перестали бы существовать". Да, это был грех перед народом, но и величайшая трагедия значительной части российской интеллигенции.
Не надо, однако, думать, что нигилизм, леворадикальный террор (тогда еще только моральный) заразил всю русскую интеллигенцию. Конечно, нет. Многие как могли противостояли ему. Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, тысячи других истинно русских людей открещивались от этой духовной чумы. Тогда их объявляли "противниками прогресса". Удивительно актуально читаются сегодня слова Ф.М. Достоевского: "Не против прогресса мы, Боже сохрани, но дело в том, что в прогресс-то идут стертые пятиалтынные люди, люди без предания, с ненавистью, а ненависть есть явление ненормальное".
Прослеживая пути национальной русской мысли, невозможно пройти мимо такого противоречивого явления второй половины XIX - начала XX века, как религиозно-философские искания русской интеллигенции. В этих исканиях отразились ее самые лучшие и самые худшие стороны, желание общественного блага и разрушение общественных устоев, сила мысли и национальная обреченность.
Давая оценку русской религиозной философии конца XIX - начала XX века, с горечью следует отметить, что русскими в ней были только выбор главных тем и обостренное внимание к проблемам добра и зла, нравственным аспектам веры, сама же трактовка многих вопросов отходила от традиций Русской Православной Церкви и носила, скорее, западный характер, а у некоторых философов, например у В. Соловьева, смыкалась с католическим богословием.
Нет никаких сомнений в искренности религиозных исканий, усиленной мощью ума и глубокой эрудицией, таких философов, как В. Соловьев, С. Булгаков, Н. Бердяев, П. Флоренский и целого ряда других; но воспитанные и получившие образование в среде, лишенной русского национального сознания, эти люди были духовно обречены. Обреченность их состояла в том, что они не чувствовали органической связи с Православной Церковью, подходили к ней преимущественно критически и даже пытались научить ее религиозному знанию. По сути дела, они ее не принимали, так как связывали с российской отсталостью и реакционностью, и пытались создать своего рода новую веру для образования слоев. Вся глубина национальной святоотеческой традиции была отрезана от них их собственной гордыней. Религиозные идеи, которые создавались ими, скорее, были представлениями этих философов на то, какой должна быть христианская вера, чем отражением святоотеческой православной традиции, переданной нам в наследие от предков.
Русская религиозная философия этого времени отражала духовный распад русской интеллигенции. Русская интеллигенция не смогла выполнить свой долг перед Отечеством, а этот долг интеллигенции в любом государстве состоит в сохранении, творческом развитии и совершенствовании национальных основ, традиций и идеалов. В России произошло чудовищное. Значительная часть образованного общества была сторонниками не сохранения и развития, а разрушения национальных основ, рассматривая их как реакционные и отсталые. Русская Православная Церковь была главной мишенью разрушителей. Она не подходила им из-за своей "реакционности". В этой "духовной" обстановке и начинают возникать религиозные учения, которые в древности назвали бы еретическими, целью которых было создать веру, подходящую для интеллигентов, лишенных национального сознания, или хотя бы приспособить Православие к нуждам этих интеллигентов.
Совершенным примером национальной глухоты и отсутствия национального сознания был философ В. Соловьев. Этот философ, несмотря на огромную эрудицию и мощный ум, никогда не понимал идей Святой Руси, сводя их к какой-то абстрактной религиозности и мистицизму, рабскому самоотречению и покорности. Главная причина такой глухоты - тенденциозная католическая, западная заданность, обесценивавшая его глубоко оригинальный ум. Преклонение национальных русских философов Киреевского, Хомякова, Аксакова перед Святой Русью рассматривается Соловьевым как "преклонение перед татарско-византийской сущностью". В самом этом термине видно его непонимание особенностей духовной культуры и истории России, сведение их к каким-то мифическим привностным влияниям. Совершенно поверхностна и убога его критика работ Данилевского. Она недостойна его философского ума и только свидетельствует, на какую обочину может быть выкинут мыслитель, лишенный национального сознания и живущий эрзац-духовностью, занесенной с Запада.
Идеи христианского универсализма и вселенской правды в интерпретации Соловьева - это подчинение Православия католицизму. Отсутствие национального сознания толкало Соловьева на утопический проект соединения Православия и католичества в "свободную теократию", в рамках которой Русский народ (который, по Соловьеву, лишен особых талантов) должен пойти на самоотречение и признать папу главой Вселенской Церкви. Место Русского народа в этой "теократии" - служить другим народам и всему человечеству (чем не идея мирового коммунизма!).
Хотя в философии Соловьева есть ряд моментов, которые совершенно очевидно связаны с идеями Русской цивилизации. Это прежде всего его этическое учение.
Задача человека, считает Соловьев, - в развитии добра, которое изначально присуще ему, в преодолении всех проявлений зла и несовершенства, являющихся следствием грехопадения и связанных с непроницаемой вещественностью. Путь к этому идет через жертву ради любви к Богу и цельному миру. Существуют три абсолютные ценности - благо, истина и красота, которые суть просто различные формы любви, если под этим словом понимать "всякое внутреннее единство, всякое изнутри идущее соединение многих". Эти абсолютные ценности соответствуют трем ипостасям Святой Троицы, которые есть высший идеал, достигнутый на основе совершенной любви, - Бог есть любовь. Недаром св. Сергий Радонежский, пишет Соловьев, посвятил Святой Троице церковь в своем монастыре, чтобы созерцающие истину Божественного триединства монахи имели возможность сделать все, что было в их силах, для воплощения этой истины в жизнь. Совершенное добро, к которому мы должны стремиться, есть добро не для отдельной личности, а для всего человечества.
Тем не менее В. Соловьев во многом был далек от Православия. "Исповедуемая мною религия Св. Духа, - писал он, - шире и вместе с тем содержательнее всех отдельных религий..." Такое "религиотворчество" было свойственно не только В. Соловьеву, оно проявлялось и у многих российских интеллигентов, лишенных национального сознания. Собрать из всех религий все лучшее, отказаться от всего "плохого" в Православии весьма характерно для отношения интеллигенции к религии.
Беспочвенность рождала дикие религиозные сочетания, религия приобретала эстетский характер, причем из нее бралось только то, что нравилось эстету и добавлялось тоже по вкусу. "Мы зачарованы, - писал Н. Бердяев в 1907 году, - не только Голгофой, но и Олимпом, зовет и привлекает нас не только Бог страдающий, умерший на Кресте, но и бог Пан, бог стихии земной, бог сладострастной жизни, и древняя богиня Афродита, богиня пластичной красоты и земной любви... И мы благоговейно склоняемся не только перед Крестом, но и перед божественно прекрасным телом Венеры".
Превосходную, хорошо аргументированную критику многих русских религиозных философов дал отец Георгий Флоровский в своей работе "Пути русского богословия". Он совершенно справедливо отмечал, что многим из этих философов присуще отсутствие понимания смысла истории и церковной жизни. Он выявляет целый ряд моментов в их трудах, которые прямо противоречат Православию, и в частности учение о Боге как всеединстве, учение о перевоплощении, а также софиология П. Флоренского и С. Булгакова.
Вера в трудах этих философов приобретала абстрактный характер, создавались сложные умозрительные построения, наполненные противоречиями. Христианские идеи приобретали абстрактно универсальный характер, терялась качественная ткань Русского Православия, намеренно стирались его самобытные национальные черты. Говоря об универсальности христианских ценностей, забывали о разных путях их воплощения у разных народов, особый путь Русского Православия почти не рассматривался, а если и рассматривался, то только с точки зрения отрицательного опыта.
Такая религиозная философия не могла удовлетворить настоящего православного человека, который рассматривал ее как какую-то заумь. Вместе с тем она и не способствовала возвращению к православной вере русской интеллигенции. А если вообще и способствовала возвращению к вере, то скорее к католицизму, протестантизму или даже буддизму, настолько абстрактны, неопределенны и далеки от Православия были умозаключения этих философов. Даже лучшие из них, такие, как отец Павел Флоренский, чужды православному миру. Об этом совершенно справедливо пишет в книге "Пути русского богословия" отец Георгий Флоровский. Дух философии Флоренского, отмечает он, по существу, западнический. Это философия западника, который мечтательно и эстетически ищет спасения на Востоке. В своей работе Флоренский делает, по-видимому, шаг назад, отступая от христианства к платонизму и религии древности или в царство оккультизма и магии. Такое обращение к другим культам и слабое изучение духа Православия характерно было для большинства русских философов, даже некоторых из тех, которых считали славянофилами.
У К. Леонтьева, например, по мнению Г. Флоровского, была религиозная тема жизни, но вовсе не было религиозного мировоззрения. В работах К. Леонтьева чувствуются западные, латинские мотивы, его тянет к католичеству, он близок к идее Соловьева о мировой теократии. В национальном смысле Леонтьев был далек от русского Православия, так как не верил в идею преображения мира, христианство было для него религией конца.К. Леонтьев сводит религиозно-культурные корни России к некоему упрощенному византизму, которые, по его мнению, - Царь плюс Церковь.
Большая заслуга К. Леонтьева в том, что он понял великое значение учения Данилевского о культурно-исторических типах. Углубляя это учение, Леонтьев подчеркивает, что существование разных культурных типов есть признак жизненности человечества; невозможность создать новый, смешение всех типов в один средний - есть признак приближения человечества в смерти.[3] Если космополитические философы так же, как В. Соловьев, говорят о соединении всех цивилизаций в одну всемирную как показатель прогресса человечества,[4] то К. Леонтьев справедливо видит в нем его конец. Предсказывая новый этап движения Русской цивилизации и даже правление "социалистического Царя" - Сталина, К. Леонтьев справедливо порицает "самодовольное" развитие технических наук, которые, по сути дела, выражают духовную деградацию человечества. "...Допустивши даже, - писал Леонтьев, - что будут еще (до неизбежного и надвигающегося светопреставления) один или два новых культурных типа, мы все-таки не имеем еще через это права (рационального) надеяться, что этот новый культурный тип выработается непременно весьма уже старой Россией (900 лет с крещения! И больше 1000 лет с призвания князей!) и ее славянскими единоплеменниками, отчасти переходящими (как болгары и сербы) прямо из свинопасов в либеральных буржуа, отчасти (как чехи и хорваты) давно уже насквозь пропитанными европеизмом. И мне бы очень хотелось хоть с того света увидать этот новый и пышный (четырехосновный - по Данилевскому) культурный всеславянский тип! - Но увы! Признаки благоприятные есть; но они так слабы и так еще мелки... И неблагоприятного со всех сторон так много, что мне, признаюсь, все чаще и чаще представляется такого рода печальная картина: это национальная и религиозная реакция, которая теперь довольно сильна в русском обществе, не есть ли это одна из тех кратковременных реакций к лучшему, к здоровью и силе, которые иногда испытываю на себе и я (например) в моей старости? - Таких малых реакций, небольших обратных течений на старой почве было в истории много (постарайтесь припомнить); но все это не было реакцией вековой на новых основах; примерами последних были: Византийское Православие, потом через 400-500 лет для Запада - феодализм и папство; а для Востока - мусульманство и буддизм (привившийся в Китае и Тибете).
Хорошо - кабы так; иногда я думаю (не говорю мечтаю, потому что мне, вкусам моим это чуждо, а невольно думаю, объективно и беспристрастно предчувствую), что какой-нибудь русский Царь, - быть может, и недалекого будущего, - станет во главе социалистического движения (как Св. Константин стал во главе религиозного - "Сим победиши!") и организует его так, как Конст(антин) способствовал организации христианства, вступивши первый на путь Вселенских Соборов. - Но что значит "организация"? Организация значит принуждение, значит - благоустроенный деспотизм, значит - узаконение хронического, постоянного, искусно и мудро распределенного насилия над личной волей граждан. Поэтому либерал (по выводам своим дурацким, а не основам, вполне верным) Спенсер с ужасом видит в социализме новое грядущее государственное рабство. И еще соображение: организовать такое сложное, прочное и новое рабство едва ли возможно без помощи мистики. Вот, если после присоединения Царьграда небывалое доселе сосредоточение Православного управления в Соборно-Патриаршей форме (разумеется, без всякой теории "непогрешимости", - которую у нас и не потерпят) совпадет, с одной стороны, с усилением и усилением того мистического потока, который растет еще теперь в России, а с другой - с неотвратимыми и разрушительными рабочими движениями и на Западе, и даже у нас (так или иначе), - то хоть за две основы - религиозную и государственно-экономическую можно будет поручиться надолго. -Да и то все к тому же окончательному смешению несколько позднее придет".
Русский интеллигент, потерявший национально-религиозное чувство и ощущающий внутри свою духовную неполноценность вне веры в Бога, стремится на своем языке убедить себя в его существовании. Но так как это убеждение идет не от души, а от ума, его рассуждения о Боге - скорее лекции по философии, чем живое религиозное чувство. Истинная Вера всегда неотрывна от национального святоотеческого сознания и предания, передаваемого из поколения в поколение. Там, где вера отрывается от национального сознания, там она превращается в абстракцию, отвлеченное понятие, которое не может тронуть и зажечь человеческую душу.
Что стоят только интеллигентские мудрствования о Софии! Почти каждый русский "религиозный философ" считал своим долгом внести свой вклад в разработку этой темы, причем каждый по-разному. Получилась удивительная по своему абсурду и оторванности от живой веры система схоластических рассуждений о высшей мудрости, расположенной между Богом и человеком, а на деле не имеющей отношения ни к Богу, ни к человеку.
Оторванная от национальной жизни, философия нередко порождала философские нелепости. Идеал личности, по Соловьеву и Бердяеву, - некое двуполое существо - "цельная личность, сочетающая мужчину и женщину", соединяющая мужские и женские добродетели. Этот идеал полностью осуществим в Царстве Божием, в котором преображенные тела не имеют половых органов или сексуальных функций. Следовательно, по мнению этих философов, в Божием Царстве личности сверхсексуальны и не двуполы.
Для большей части интеллигентов, лишенных национального сознания, религиозные искания заканчивались отпадом от Православия, сопровождаемым его оголтелой и чаще всего примитивной критикой. Православие объявлялось ими оплотом реакции и отсталости, который необходимо разрушить. Так думала большая часть русских интеллигентов во второй половине XIX века. Разочаровавшись в Православии, эти люди, как правило, не переходили в другую веру, а становились самыми вульгарными атеистами. Вульгарный атеизм - характерная черта многих русских интеллигентов XIX века, Православие для них - мракобесие, а священники - обманщики и плуты. Религиозное искусство для них примитивно и недостойно внимания, ходить в церковь может только отсталый человек. Идет постоянная травля православных подвижников. В конце XIX века, например, интеллигенция ведет клеветническую кампанию против святого Иоанна Кронштадтского.
А он смело и глубоко обличает интеллигенцию, лишенную национального сознания. "Безумны и жалки интеллигенты наши, - говорит святой Иоанн Кронштадтский. - Они утратили по своему легкомыслию и недомыслию веру отцов своих, веру - эту твердую опору жизни нашей во всех скорбях и бедах, этот якорь твердый и верный, на котором незыблемо держатся жизнь наша среди бурь житейских и Отечество наше!"
"Как относятся наши интеллигенты, некоторые учителя и неблагонамеренные писатели, и многие учащие и учащиеся к святому и животворящему орудию нашего спасения - Кресту? - спрашивает русский святой и отвечает: - Они, по невежеству и легкомыслию, не хотят чтить Креста и не кланяются ему, и не считают его нужным для себя; значит, переучились и из света христианского вступили в непроглядную тьму бесовскую; возгордились сатанинскою гордостью и забыли Того, Кто, будучи Богом, "смирил Себя" ради нас "до смерти и смерти крестной", чтобы дать нам Собою образец смирения и терпения и пример послушания Богу и властям земным. Без веры, смирения, терпения и послушания никто не угодит Богу и не избегнет страшного правдивого суда Его - вечного огня и ужасного тартара. Но, впрочем, недоучки и переучки не верят и в личного, праведного, всемогущего и безначального Бога, а верят в безличное начало и в какую-то эволюцию мира и всех существ; верят бредням еретика Толстого и подобных ему безверов, а не Богу Истинному и потому живут и действуют так, как будто никому не будут давать ответ в своих словах и делах, обоготворяя самих себя, свой разум и свои страсти".
 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:15 | Сообщение # 10
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Святой Иоанн Кронштадтский обращается к "грешникам нераскаянным и еврейскому неверующему множеству" с призывом - покайтесь!
В каком положении, наставляет он их, явятся нынешние, прошедшие и будущие наши неверующие, интеллигенты называемые, и все декаденты - неверующие и злонамеренные писатели, сделавшие слово печатное орудием клеветы, обмана, соблазна, торговли и издевательства над всякой святыней и над благонамеренными людьми? Пред ними слишком будет действительно то, над чем они глумились, что они отвергали здесь, над чем издевались.
"Истинно, - повторяет русский святой, - близок день пришествия страшного Судии или суда над всеми людьми, потому что уже настало предсказанное отступление от Бога и открылся уже предтеча антихриста, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом, или святынею; тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь, - и тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих, и истребит явлением пришествия Своего того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою сидою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения. И за сие пошлет им Бог действия заблуждения, так что они будут верить лжи (и верят лжецу Толстому), да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду".[5]
К концу века вульгарный атеизм уже не удовлетворяет всей массы русской интеллигенции, лишенной национального сознания, и рядом с ним возникает другая вульгарная разновидность отношения к религии - религиозное реформаторство и, в частности, предложение объединить Православие и католицизм при главенствующем значении последнего (В. Соловьев). Это выражало не меньше, чем у вульгарных атеистов, пренебрежение Русским Православием. Были также попытки к созданию новых религий, все они порождены духовным невежеством их создателей, представляли из себя чудовищную ересь и, естественно, терпели крах. Все эти искатели "религии сердца", "религии братства", "религии человечества", "религии богочеловечества" были по своей сути жалкими, беспочвенными людьми, не сумевшими устроить даже свою жизнь, и как щепки выбрасывались на задворки бытия. Но тем не менее некоторые из них оказывали влияние на молодежь. Так, основатель секты "богочеловеков" Маликов увлек за собой в США немало молодежи строить религиозную коммуну, которая, естественно, провалилась.
Отпадение от Православия значительной части правящего и образованного слоя (фактический отпад, не внешний, - внешне многие из них могли исправлять церковные обряды) привело к тому, что в конце XIX века главным оплотом православной веры был простой народ. Он продолжал верить так, как верили его предки. Однако неучастие в деле веры образованного слоя, его западный критический взгляд на Православие подорвали веру и в простом народе, который все в большей степени стал поддаваться западническим настроениям господ. Но и господа начинают менять свое отношение к религии, многие из них понимают свою религиозную ущербность, стремятся восстановить порванную связь с Православием. Однако стремления эти идут на западный манер в духе исканий "Философско-религиозного общества", в них чувствуется эстетство и высокомерное отношение к вере простого народа. Складывается парадоксальная ситуация: простой народ теряет веру, а образованные слои безуспешно ищут ее в каком-то религиотворчестве. "Христианство в России, как и повсюду в мире, - писал Н. Бердяев, - перестает быть народной религией по преимуществу. Народ, простецы, в значительной массе своей уходит в полупросвещение, в материализм и социализм, переживает первое увлечение марксизмом, дарвинизмом и проч. Интеллигенция же, верхний культурный слой, возвращается к христианской вере... Старый бытовой, простонародный, стиль Православия кончился, и его нельзя восстановить... И простая баба сейчас... стала нигилисткой и атеисткой. Верующим же стал философ и человек культуры". Бердяев проводит мысль, что в его время к самому среднему христианину предъявляют несоизмеримо более высокие требования, мол, верить по-настоящему может только ученый человек (И!). Это заблуждение очень характерно для интеллигенции начала XX века, вера для многих из них - предмет особой науки, который простому человеку недоступен. Православное мироощущение через добротолюбие и соборность остается вне внимания многих российских интеллигентов.
Русская интеллигенция перевернула понятия добра и зла. С ее легкой руки нетрудовые босяцкие элементы общества стали героями, а настоящие труженики - реакционным элементом.
Праздношатающийся человек без ремесла и дела, по-нашему, тунеядец, был для Руси явлением довольно редким. Такой человек мог жить либо на милостыню, либо воровством. Как закон, так и народное нравственное чувство сдавливало его со всех сторон, не давая развиваться. Именно поэтому на Руси таких лиц было сравнительно мало.
Но именно в этой нетрудовой и босяцкой среде рождалась и развивалась своя нетрудовая "босяцкая" культура со своим языком и фольклором и, естественно, неистребимым презрением к труду и народной морали.
В середине XIX века происходит в известном смысле сближение идеологии босячества и некоторой части российской интеллигенции, ибо те и другие стояли на основах отрицания народной культуры. Именно в этом сближении и сочетании родились большевистские воззрения на Русский народ.
Впрочем, в формировании этих воззрений приняли участие два сравнительно узких слоя российской интеллигенции, относящихся к "малому народу".
С одной стороны - слой людей, не знавших России, не понимавших ее богатейшей культуры, не чувствовавших родства с ней, видевших в ее истории только примеры своих национальных обид и утеснений. Причем любые ошибки царского правительства объяснялись представителями этого слоя отсталым характером Русского народа, его темнотой, дикостью и невежеством.
С другой - слой российских интеллигентов, сблизившихся с босяцкой нетрудовой средой, выражавших мировоззрение деклассированных элементов страны, по-своему романтизируя паразитические элементы общества (босяков, обитателей хитровых рынков и даже уголовных преступников, видя в них жертву социальной системы). В любой нации существуют паразитические элементы, не желающие работать и постоянно противопоставляющие себя творческому большинству. Любая нация всегда сдерживает рост этих элементов, пресекая их развитие. У нас же произошло иначе. Разочаровавшись в трудящемся крестьянстве, не принявшем чужую социальную философию, разрушение родных святынь именем европейской цивилизации, многие российские социалисты начали делать ставку на те малочисленные слои населения, которые, по их мнению, были более отзывчивы на "революционную пропаганду". Да и идти к ним далеко было не надо. В любом кабаке или ночлежке можно найти готовых "революционеров" (челкашей, обитателей хитровок, "романтиков дна"), всей своей жизнью отрицавших общественные устои. Именно с тех времен для определенной части российских социалистов деклассированные и уголовные элементы стали "социально близкими". Именно им были созданы условия наивысшего благоприятствования, и именно они стали опорой большевистского уголовного режима на островах ГУЛАГа под тем же названием - "социально-близких". Трудовой паразитизм деклассированных элементов воспринимался в подобной среде как героический социальный протест, нежелание работать - как своего рода забастовка, пьяное прожигание жизни - жертвенность за какую-то неосознанную идею.
Именно такую мысль несла пьеса М. Горького "На дне", которой так восхищались представители российского образованного общества. Лодыри, бездельники, уголовная шпана становятся положительными героями. Их немного, но вокруг них создается ореол жертвенности. Девяносто процентов населения настоящих тружеников-крестьян России представляются темной массой по сравнению с челкашами. И, о парадокс! - наступает момент - и о нравственных качествах русского человека начинают судить по этим деклассированным элементам, выдуманным "положительным героям". Дешевая романтика "дна" сбивала с толку даже выдающихся литераторов, заставляя видеть в представителях "дна" типичных выразителей трудовой России. Так, например, И. Бунин писал: "Ах, эта вечная русская потребность праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, - не просто наслаждения, а именно упоения, - как тянет нас к непрестанному хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд".
Создателем мифа о героической сущности презираемых народом челкашей, певцом "романтики дна" и восхваления социально вредных элементов стал Максим Горький.
Важно отметить воззрения "романтиков дна" на русскую культуру труда. Они обуславливаются общим отношением к народу - его "жуткой темноты", "невежественности", "культурного идиотизма". И вот вывод: "...русский человек в огромном большинстве плохой работник. Ему неведом восторг строительства жизни и процесс труда не доставляет ему радости; он хотел бы - как в сказках - строить храмы и дворцы в три дня и вообще любит все делать сразу, а если сразу не удалось - он бросает дело. На Святой Руси труд... подневолен... отношение (русского человека) к труду - воловье". Этот антирусский вывод стал точкой отсчета для теоретических построений российских социал-демократов, задав заранее ложные предпосылки - мол, русские лентяи, - их еще надо учить работать, учить добросовестному отношению к труду и умению жить вообще.
Горький предлагает еще целый ряд обобщений такого рода. Все беды не в том, что народу навязывают чужой ему уклад жизни и формы хозяйствования, а в том, что русские не умеют добросовестно работать. "Костер зажгли, - пишет Горький, - он горит плохо, воняет Русью, грязненькой, пьяной и жестокой. И вот эту несчастную Русь тащат и толкают на Голгофу, чтобы распять ее ради спасения мира... А западный мир суров и недоверчив, он совершенно лишен сентиментализма... В этом мире дело оценки человека очень просто: вы... умеете работать?... Не умеете?... Тогда... вы лишний человек в мастерской мира. Вот и все. А так как россияне работать не любят и не умеют, и западноевропейский мир это их свойство знает очень хорошо, то нам будет очень худо, хуже, чем мы ожидаем..."
 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:16 | Сообщение # 11
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Русские среди других народов. - Антирусские националистические движения. - Изменники-самостийники.

В царствование Николая II на территории России жило около 140 народов и народностей, объединенных Русским народом (включая малороссов и белорусов) на началах Русской цивилизации. Русское государство не эксплуатировало нерусские народы, входившие в его состав, а предоставляло им значительную помощь и поддержку, создавая равные для всех экономические условия существования. Россия, строго говоря, не являлась империей в прямом смысле этого слова. Если, скажем, Британская или Германская империи жили за счет грабежа и эксплуатации окраин и колоний, постоянно богатея за их счет, то в Русском государстве многие окраины жили за счет центра и щедрости Русского народа, имея равный доступ ко всем богатствам Российского государства и практически бесплатно получая военную защиту.
Обладая высоким чувством национального достоинства, русские никогда не считали себя выше других народов, терпимо и с пониманием относились к проявлению национальных чувств других народов.
Отношения Русского народа и его вождей к другим народам, населяющим Россию, строились на началах справедливости и признания их национальных обычаев, традиций и благоприобретенных прав. В царствование Николая II продолжали сохраняться юридические нормы, действовавшие еще до вхождения нерусских народов в состав России. В польских губерниях действовал Кодекс Наполеона, в Полтавской и Черниговской губерниях - Литовский статут, в Прибалтийском крае - Магдебургское право, у народов Кавказа, Сибири и Средней Азии нерушимо сохранялся целый ряд местных законов и обычаев.
Николай II был противником русификаторской политики среди народов, живущих в России. В этом плане он расходился со многими государственными деятелями его царствования, в частности с М.Н. Катковым и К.П. Победоносцевым. Стабильность державы, считал он, создается не насилием, а духовным и хозяйственным превосходством государственного народа, создавшего мощное духовное и хозяйственное пространство, притягивающее к себе не за страх, а за совесть.
По мере движения Русского народа на восток и юго-восток его доля в общей численности населения снижалась. Национальное ядро русской государственности сужалось, а в отдельных регионах качественно размывалось под влиянием непрерывного антирусского натиска, чаще всего инициируемого западными странами.
Если в середине XIX века удельный вес Русского народа в общей численности населения России составлял примерно 75%, то присоединение к России Средней Азии и некоторых кавказских областей уменьшило удельный вес русских до 65,5% (1897 год). В годы царствования Николая II доля русских в населении практически не изменилась.
Наибольший удельный вес русских в общей численности населения наблюдался в Западной Сибири (88,7%) и в Европейской России (80,0%), а наименьший - в Средней Азии (8,9%), в Прибалтийском крае и Финляндии (6,7%).
Основная часть русского населения сосредоточилась на площади между Днепром и Чудским озером на западе и Волгой и Мариинской водной системой на востоке. В этом промежутке русские насчитывали 90% населения. Исключение составляли губернии: С. Петербургская - 82,5%, Саратовская - 83,1%, Пензенская - 83,1%, Таврическая - 70,9%, Симбирская - 62,2%.
Национальный состав населения России в 1910 году (процентов)[1]

Русские (включая малороссов и белоруссов Нацио- нальности монгольской рассы По- ля- к и Фи- ны Ев- реи Литовцы, латыши, эстонцы Другие нацио- нальности
Вся Россия 65.5 11.0 6.2 4.5 3.9 2.4 6.5
Европейская часть России (без польских и финских губерний 80.0 5.1 1.2 3.6 4.0 3.0 3.1
Польские губернии
Финские губернии
Кавказские губернии
Сибирские губернии
Средняя Азия и Казахстан 6.7
0.2
34.0

81.0

8.9
0.1
-
20.4

14.5

85.7
71.8
-
0.3

0.5

0.1
0.1
86.7
0.1

1.1

0.2
13.5
-
0.4

0.5

0.1
3.3
-
0.1

0.2

0.0
4.5
13.1
44.7

2.2

5.0

К северу основного сосредоточения русской национальности русские смешивались с финнами, на северо-западе - с литовцами, поляками и евреями, на юго-западе - с евреями, поляками.
На юго-востоке и востоке русская национальность соприкасалась с многочисленными народами монголоидной расы, которые по численности населения стояли на втором месте в Русском государстве (11,0%).
Большой удельный вес (6,2%) в населении России составляли поляки, заселявшие в основном привислинские губернии, хотя в незначительном числе они встречались во всех губерниях Европейской России.
Польский народ, потерявший свою государственность в XVIII веке, был одним из главных источников формирования антирусских сил. Вокруг Польши плелся сложный клубок запутанных интриг. Отношение многих поляков к Русскому народу было неприязненное, недоверчивое, а порой просто враждебное. В польских губерниях существовало большое количество организаций, в том числе масонских, имевших антирусскую направленность и финансируемых из-за рубежа. Тайные польские организации действовали даже в чисто русских губерниях. Например, в Киеве с 1903 года существовала националистическая организация польской учащейся молодежи под названием "Полония", выдвигавшая сепаратистские цели. "Полония" получала денежную поддержку из-за границы, и прежде всего из Австрии.
После поляков по удельному весу в населении России следовали финны (4,5%). Их отношение к русским было более сдержанно, чем отношение поляков, но по своей сути не менее враждебно. Финляндия, имевшая конституционную автономию, нередко пользовалась дарованными ей русскими Царями правами для поддержки государственных преступников. На ее территории скрывались политические бандиты, размещались революционные террористические центры. Финские националисты были злейшими врагами Русского государства.
Как справедливо отмечал К. Леонтьев, политический национализм народов, входивших в состав России, был не что иное, как "видоизмененное только в приемах распространения космополитической демократизации". Недаром еврейские, польские, литовские, финские националисты являлись членами масонских лож - главной мировой космополитической организации.
Украинское самостийничество было искусственным, инспирированным Западом, движением узкого круга лиц, ненавидевших Россию. Оно реально не имело национальной базы, было не народным, а опиралось на кучку полонизированной или германизированной интеллигенции. Из-за отсутствия национальной основы это движение, как справедливо отмечалось русским историком Н. Ульяновым, страдало комплексом неполноценности. Для украинских самостийников главной заботой было доказать отличие "украинца" от русского. Придумывались нелепые теории, призванные обосновать отсутствие какой-либо степени родства между двумя частями одного великого народа. Теории эти носили откровенно русофобский характер. "Самостийники" договорились до того, что к славянам относятся только "украинцы", а русские же - смесь монголов, турок, азиатов.
В царствование Николая II появился целый ряд "обоснователей" самостийности Малороссии, самым известным из которых был профессор М.С. Грушевский, посвятивший свою жизнь сознательной фальсификации западнорусской истории.
Грушевский трактует историю западнорусских земель как беспросветное угнетение "украинцев" русскими. Переяславское присоединение к Москве - не подданство, а "протекторат", "украинцы" обмануты "москалями", царские воеводы и чиновники всячески помыкали "украинцами". Непосильные поборы и введение крепостного права - все дело рук "москалей".[2]
Грушевский образует партию, которую назвал "народно-демократической", с 1894 года он переселился в Галицию, став там председателем "панукраинского" Наукового товарищества имени Шевченко, поддерживаемого на деньги австрийского правительства. В Галиции Грушевский со своими соратниками ведет активную антирусскую работу, ходатайствует перед австрийским правительством о замене русской азбуки фонетической транскрипцией. Обоснование такой замены Грушевский объяснял с чисто антирусских позиций: "Галиции и лучше и безопаснее не пользоваться тем самым правописанием, какое принято в России".[3] Самостийники отказываются от общерусского языка, на котором была создана великая литература Пушкина и Гоголя, заменяя его простонародным малоросским жаргоном. В опалу попадает даже используемый в церковном служении тысячу лет церковнославянский язык, который тоЯсе предполагают заменить "украинской мовой".
Судьба Грушевского - судьба типичного изменника в России. В 1914 году он был уличен в сотрудничестве с врагом, арестован военными властями и должен был быть сослан в Сибирь. Однако по ходатайству либерально-масонских кругов ссылка в Сибирь была заменена высылкой в Москву (!).
Российское леволиберальное движение смотрело на "украинское" самостийничество как на естественного союзника в борьбе с коренной русской властью. С их легкой руки осуществлялось покровительство сепаратизма, издание в Москве и Петербурге откровенно антирусской литературы. В Петербурге были напечатаны многие сомнительные сочинения Грушевского, в Москве в будущем печально известный Петлюра издавал перед первой мировой войной самостийническую газетку, которая пользовалась успехом у российской интеллигенции. Еще раньше, свидетельствует Ульянов, либералы, такие, как Мордовцев в "Санкт-Петербургских ведомостях", Пыпин в "Вестнике Европы" защищали "украинский" язык и все самостийничество больше, чем сами сепаратисты. "Вестник Европы" выглядел украинофильским журналом.[4] Те же либералы взяли под свою защиту злейшего врага России униатского иерарха Щептицкого, уличенного в измене, сношениях с неприятелем и грязных антирусских интригах. В целом самостийничество было неотделимо от русских революционных и либеральных партий.
Только немногие представители российского образованного общества отдавали ясный отчет об опасности самостийничества для Русской цивилизации. Так, П.Б. Струве предлагал <энергично, без всяких двусмысленностей и поблажек вступить в идейную борьбу с "украинством" как тенденцией ослабить и даже упразднить великое приобретение нашей истории - общерусскую культуру>. Струве, пишет Н. Ульянов, усмотрел в нем величайшего врага этой культуры - ему представляется вражеским, злонамеренным самое перенесение разговоров об "украинизме" в этнографическую плоскость как один из способов подмены понятия "русский" понятием "великорусский". Такая подмена - плод политической тенденции скрыть "огромный исторический факт: существование русской нации и русской культуры", "именно русской, а не великорусской". <Русский, по его словам, не есть какая-то отвлеченная "средняя" из всех трех терминов (с прибавками "велико", "мало", "бело"), а живая культурная сила, великая развивающаяся и растущая национальная стихия, творимая нация...[5]
В начале XX века австро-венгерское правительство усилило работу среди русского населения в Галиции. Оно начало предоставлять большие субсидии "украинским" обществам, допустила в Сейм и Парламент значительное число "украинских" депутатов, а с 1904 года галицийские русины стали именоваться в австрийских документах как "украинцы".[6]
С 1905 года "украинские" ("мазепинские") партии в Галиции, а также их отделения в России окончательно приняли идею "самостийной Малороссии". Речь шла об отторжении малороссийских губерний от России и о создании под скипетром Габсбургов "Украинского королевства".[7]
Определяющую роль в "украинском" ("мазепинском") движении играло униатское духовенство, воспитанное в антирусском духе и руководимое злейшим врагом России Щептицким.

 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:16 | Сообщение # 12
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Еврейство. - Подавляющая часть евреев жила в России. - Враждебность к Русской цивилизации. - Буржуазный дух. - Еврейское засилье. - Еврейский капитал.

Среди других народов России самые сложные отношения у русских людей возникли с евреями. Этот народ не принадлежал к числу коренных народов России, а достался ей после разделов Польши, создавшей в свое время из него особый класс для эксплуатации коренного русского населения Малороссии и Белоруссии путем развития питейных заведений и аренды дворянских поместий. Коренное население западных регионов России не могло забыть этого, даже когда условия несколько изменились и далеко не все евреи уже принимали участие в эксплуатации местных крестьян.
В начале XX века на территории России проживало 6 млн. евреев - преобладающая часть всего мирового еврейства. В общей численности населения России евреи составляли почти 4%, что было во много раз больше, чем в других странах, кроме Австро-Венгрии и Румынии.
Доля евреев в общей численности населения некоторых стран в начале XX века (процентов)[1]

Россия
США
Великобритания
Франция
Германия
Италия
Швеция
Дания
Швейцария
Нидерланды
Австро-Венгрия
Румыния 3.9
0.3
0.1
0.1
1.1
0.1
0.1
0.2
0.3
2.1
4.3
7.4

Большая часть российских евреев проживала в так называемой черте оседлости, выезжать из которой им не разрешалось по закону.
В привислинских губерниях удельный вес евреев достигал 13,5% населения, в других губерниях Западной России - более 10%. Закон о черте оседлости соблюдался не очень строго. В результате значительная часть евреев расселилась в центральных губерниях. Перед первой мировой войной полоса расселения евреев передвинулась на Днепр. Большое число евреев расселилось даже в Сибири, где в некоторых городах они стали преобладать. Например, в городе Каинске, в котором родился убийца Николая II Янкель Юровский, было семь синагог и только два православных храма.[2]
Национально крепко сплоченному еврейству, жившему тогда преимущественно в западнорусских землях и постепенно проникавшему в главные города России, были абсолютно чужды ценности Русской цивилизации. Более того, в силу исторических особенностей национального развития многие евреи предпочитали ценности западной цивилизации, чего они, впрочем, никогда не скрывали. Мироощущение и мировосприятие Русского народа было совершенно иным, чем мировоззрение евреев, это отмечал еще в XI веке митрополит Иларион.
Черта оседлости, установленная русскими Царями для евреев, конечно, обозляла их, но ло своей сути она носила не дискриминационный, а национально-охранительный характер.
Русское правительство не ставило своей целью ущемлять права евреев, а защищало права абсолютного большинства простого русского крестьянства, воспитанного на иных нравственных началах и поэтому беззащитного перед буржуазным духом, который, по справедливому замечанию К. Маркса, несла в себе значительная часть еврейства. Правительство как бы разводило границы разных цивилизаций, стремясь избежать их противостояния. Однако большинством евреев это воспринималось как акция, направленная против них, усиливая в их сознании антирусские настроения. Эти настроения усиливались живущей в душе многих евреев хилиастической утопией (хилиазм - золотой век, тысячелетнее царство святых на земле), смешанной с представлением о конце света. Еще русский мыслитель С. Булгаков отмечал, что путаница их эсхатологических и хилиастических планов придает апокалиптике евреев (ожиданию конца света) "специфический характер, благодаря которому она сыграла такую роковую роль в истории иудейского народа, притупляя в нем чувство действительности, исторического реализма, ослепляя утопиями, развивая в нем религиозный авантюризм, стремление к вымогательству чуда".
Еврейство стало одной из самых активных сил по разрушению ценностей Русской цивилизации. С понятием русский Царь оно не связывало никаких чувств, кроме ненависти. Хотя последний русский Царь Николай II не смешивал разные группы евреев, различая еврейский капитал и еврейскую бедноту. Однажды он даже сказал одесскому градоначальнику Арсеньеву: "Богатого еврейства не распускайте, бедному жить давайте". Евреи составляли около половины так называемых революционеров и подавляющую часть руководителей разных подрывных антирусских организаций.
Среди других представителей "антирусских сил", противоположных национальным интересам России, именно евреи были меньше всего "закомплексованы" и больше всего свободны в выборе. Если для русских интеллигентов, лишенных национального сознания, существовали генетические границы добра и зла, то для многих евреев таких границ по отношению к России и ее народу практически не было. Россия для них была то же самое, что для испанцев империя инков или для англичан - Африка: отсталая страна, населенная темным народом, которую необходимо было цивилизовать в западном духе.
Патриотического чувства к стране, в которой им было суждено жить подавляющее число евреев не испытывало. В русско-японскую войну скрылись или бежали за границу не менее 20 тыс. солдат и запасных из евреев.[3] Еще больше еврейских дезертиров из русской армии было в первую мировую войну.
Коммунистическая утопия, сторонниками претворения которой были многие евреи, ближе и яснее всего воспринималась еврейским национальным сознанием, склонным к таким утопиям "ожидания чуда". Не сомневаюсь, что большая часть евреев совершенно искренне вкладывала в претворение этой утопии все национальные склонности и способности, а когда убедилась в ее неосуществимости, стала объяснять это отсталостью Русского народа.
К началу XX века еврейское засилье в различных отраслях жизни, особенно в экономике и культуре, становится свершившимся фактом.
Если еще в 70-е годы в высших учебных заведениях евреев не было совсем, то уже в самом начале XX века доля их становится значительно выше их удельного веса в населении страны. Причем среди учащихся они играли активную роль. "Они, - пишет современник, - коноводы, они умеют все делать, всюду пролезть и ловко увильнуть. У них есть и нечто похожее на направление... злое, желчное отрицание всего русского, всего христианского".[4]
О засильи еврейства в области культуры свидетельствуют многие современники, даже стоявшие на противоположных общественных позициях. "Главарями национальной культуры, - писал в 1909 году Андрей Белый, активно сотрудничавший с либеральными и социалистическими кругами, - оказываются чуждые этой культуре люди..."[5]"Евреи, - отмечал он, - народ иной, чуждый задачам русской культуры; в их стремлении к равному с нами пониманию скрытых возможностей Русского народа мы безусловно против них". Русское общество должно понять, что еврейская "штемпелеванная культура" не культура вовсе. Русский писатель А. Белый обеспокоен тем, что "чистые струи родного языка засоряются своего рода безличным эсперанто из международных словечек, и далее: всему оригинальному, идущему вне русла эсперанто... объявляется бойкот. Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш, провозглашается смерть быту, учреждается международный жаргон... рать критиков и предпринимателей в значительной степени пополняется однородным элементом, вернее, одной нацией, в устах интернационалистов все чаще слышится привкус замаскированной проповеди... юдаизма". Вы посмотрите, говорит поэт, <списки сотрудников газет и журналов России. Вы увидите почти сплошь имена евреев. Общая масса еврейских критиков совершенно чужда русскому искусству, пишет на жаргоне "эсперанто" и терроризирует всякую попытку углубить и обогатить русский язык. То же и с издательствами: все крупные литературно-коммерческие предприятия России или принадлежат евреям, или ими дирижируются; вырастает экономическая зависимость писателя от издателя. Морально покупается за писателем писатель, за критиком критик. Власть еврейского "штемпеля" нависает над творчеством: национальное творчество трусливо прячется по углам; фальсификация шествует победоносно. И эта зависимость писателя от еврейской или юдаизированной критики строго замалчивается: еврей-издатель, с одной стороны, грозит голодом писателю; с другой стороны - еврейский критик грозит опозорить того, кто поднимет голос в защиту права русской литературы быть русской, и только русской>.[6]
Во всех редакциях Западной и Южной России, пишет редактор русской патриотической газеты "Киевлянин" Д.И. Пихно, "не только репортеры, но и сплошь и рядом весь состав сотрудников состоял из разных еврейчиков". Их считали юркими, не всегда опрятными в нравственном отношении. Когда они делали маленькие пакости и переругивались между собой, русское общество не обращало на них внимания или просто посмеивалось. А между тем эти маленькие, юркие люди "в рамках цензурных условностей часто высказывали самые разрушительные идеи и все более открыто совращали молодежь в еврейско-коммунистическую веру Маркса и превозносили его как величайшего гения и непогрешимого пророка".[7]
Даже масон А.И. Гучков, рожденный от матери еврейки, в беседе с Царем говорил о еврейском засилье в духовной области. "В области печати - евреи... всесильны; художественная театральная критика - в руках евреев".[8]
В газетах и журналах конца XIX - начала XX века приводятся данные о глубоком проникновении еврейского капитала в русскую промышленность. Так, во главе крупных петербургских металлургических предприятий стояла немногочисленная, но тесно между собой сплоченная группа иностранных и русских евреев, которая управляла этой отраслью в качестве председателей и членов правления и советов, директоров-распорядителей.[9]
Ярким примером являлась также экспансия капитала знаменитой династии российских Ротшильдов - Поляковых. Восемь потомков основателя династии Соломона Лазаревича Полякова: Лазарь и Яков Соломоновичи, Михаил и Исаак Лазаревичи, Даниил Самуилович и Лазарь, Самуил и Борис Яковлевичи - имели 6 банков коммерческого кредита в 31,5 млн. руб., 3 банка земельного кредита с капиталом в 13,5 млн. руб., 1 страховое общество с капиталом в 1 млн. руб., 1 железнодорожное общество с капиталом в 5,5 млн. руб., 1 пароходное общество с капиталом в 5 млн. руб. и 4 промышленных общества с капиталом в 4,5 млн. руб., всего двадцать обществ с общим капиталом в 60,7 млн. руб.[10] Через свои банки и общества Поляковы контролировали капиталы в 150-200 млн. руб. в торговле, строительстве, промышленности.
Еврейские капиталы в России чаще всего имели не производительный, а спекулятивный, жульнический характер. Сын уже упомянутого нами основателя династии российских Ротшильдов Лазарь Соломонович Поляков своей деятельностью являет пример такого спекулятивного, жульнического капитала. Еще при Александре II им был основан в Москве банкирский дом, который к концу XIX века стал организационным и финансовым сердцем трех коммерческих банков (Московского Международного, Южно-Русского Промышленного и Орловского Коммерческого), двух земельных банков (Московского и Ярославско-Костромского), страховых и транспортных компаний, промышленных и прочих обществ.
В 1900 году Поляков обратился к Государственному банку с просьбой о предоставлении ему кредита в 4-6 млн. руб. под акции трех банков.
Тогдашний министр финансов Витте, большой покровитель еврейского капитала, перед тем как предоставить кредит, поручил провести ревизию дел поляковской финансовой империи. Оказалось, что эта империя была построена на песке, имела чисто жульнический характер. При собственном капитале в 5 млн. руб. банкирский дом владел ценными бумагами на сумму свыше 43 млн. руб. и выдал ссуд, разумеется, своим людям более чем на 6 млн. руб. Эти средства Лазарь Соломонович получил, отдавая в залог ценные бумаги созданных им, по сути дела фиктивных, предприятий и займов. Поляковская "империя" не только не имела уже собственных капиталов, но и должна была уплатить 10-миллионный долг. Казалось, крах неминуем. Но С.Ю. Витте использовал все свои возможности и вытянул Полякова из пропасти. При Московской конторе Госбанка было создано особое совещание по поляковским делам, на которое возложили задачу постепенной их ликвидации. Три поляковских банка были за счет казны спасены от банкротства и позднее слились в Соединенный банк, продолжавший свою деятельность в том же духе.
К началу XX века еврейские предприниматели упрочились практически во всех крупных и средних городах России. Особой сферой еврейской экономической экспансии стали Урал и Сибирь.[11]
С конца 80-х годов в руки еврейского барона Гинцбурга переходят богатейшие на Урале Миасские прииски с колоссальными запасами драгоценного металла. Гинцбург добился для себя больших льгот от правительства. Причем все руководство и служащие приисков были заменены евреями. Тот же Гинцбург приобрел и уральские Березовские рудники, управляющий которых также заменяется евреем.
Нередко захват экономических позиций в России осуществляется через подставных лиц. Так, уже упомянутый нами представитель династии Поляковых через подставных лиц получил на Урале целый лесной район - Николо-Заозерскую дачу, равную по величине западноевропейскому герцогству, ранее принадлежавшую знаменитому роду Всеволожских. Эта дача находилась на севере Урала и представляла огромную площадь, заросшую тайгой по берегам реки Ивзель, около которой находятся золотые прииски.
В конце XIX века сильно нашумела история с попыткой еврейского капитала скупить ревдинские заводы, но тогда эта попытка не удалась.
Экспансия еврейского капитала в Сибирь начиналась с криминальной волной сосланных сюда евреев-фальшивомонетчиков. Эти преступники хорошо обосновались здесь и после окончания срока занялись коммерцией. Начиналось все с содержания шинков и кабаков с "выдачей под залог ссуд" местному населению. Очевидцы рассказывают, что дело пошло так ходко, что, начиная с границ Тобольской губернии и кончая чуть ли не Ледовитым океаном, всюду и везде, густою сетью возникли эти прибыльные учреждения, причем местные жители стали настоящими данниками владельца кабака и его ссудной кассы. Вслед за мелкими предприятиями возросли и крупные, и высокие трубы винных заводов задымились во многих местах Восточной и Западной Сибири.[12]
Получая огромные доходы от продажи водки русскому населению, еврейские предприниматели были самыми яростными противниками народного движения за трезвость. Так, в 1911 году барон Гинцбург, встревоженный ростом антиалкогольного движения, в своем кругу заявил: "От поставок водки для казенных винных лавок, от промышленного винокурения я получаю больше золота, чем от всех моих золотых приисков. Поэтому казенную продажу питий надо любой ценой сохранить и оправдать в глазах пресловутого общественного мнения".[13]
Разбогатев на питейном деле, еврейские предприниматели начинают проявлять большой интерес к золотопромышленности. Как свидетельствуют очевидцы, повели они себя здесь очень "остроумно". Приезжая на золотые прииски, они скупают золото за спирт, представлявший в сибирских приисках гораздо большую ценность, чем золото. Подобная манипуляция проделывалась так: <Арендуется или заявляется евреем клочок земли вблизи приисков, где под видом "настоящего" золотопромышленника и восседает "хозяин" прииска, имеющий для отвода глаз убогую машинку и десятка полтора рабочего сброда. Понятно, что все знают намерения и цели "хозяина", но ввиду сделанного им формального (а это-то и главное) "отвода" глаз - никто его не тревожит, и он, продавая "по секрету" водку рабочим своих соседей, скупает у них краденое золото, ссыпает его в свою банку, записывает в казенную шнуровую книгу, как якобы намытое на его "собственном прииске", и набивает свой карман до желаемой полноты. Разбогатев и приняв надменный и горделивый вид, еврей начинает уже действовать не из-за кулис, а выступает как общественный деятель и громко ратует за "свою Россию" и за всякого рода протекционизм...>[14] На питейных и подобных "золотопромышленных" делах возникает целый клан еврейских "предпринимателей" в Сибири - Домбровские, Хотимские, Хаймовичи, Лейбовичи, Ижаковичи, Цибульберги. К концу XIX века в их руки переходят знаменитые прииски "Ленского товарищества" (на которых они устроили ад для рабочих), на Амуре - "Ниманское золотое дело", забайкальские прииски.
Крупный еврейский капитал в России всегда был связан с международным еврейским капиталом на началах взаимной поддержки. Внутренний еврейский капитал всячески содействует проникновению на русский рынок международного еврейского капитала. Весьма показательно было проникновение в русскую нефтяную промышленность капиталов Ротшильда. Этот еврейский мультимиллионер, нисколько не думая о России, решил построить нефтепровод, через который сырая нефть перекачивалась бы на суда, уходящие за границу. Как писали газеты в то время, "закупая земли у прогоревших промышленников, опутывая контрактами разорившихся заводчиков, он (Ротшильд. - О.П.) постепенно шаг за шагом идет к тому, что как добывающая, так и обрабатывающая промышленность сосредоточилась в его руках". Однако русское правительство в то время сумело остановить экспансию Ротшильда.

 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:18 | Сообщение # 13
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Россия и Запас). - Главные противоречия. - Стремление контролировать русские ресурсы. - Иностранные займы как долгосрочная кабала. - Захватнические намерения западных стран Русская идея всеобщего и полного разоружения. - Западный либерализм российского МИДа.
В конце XIX века Российское государство находилось в сфере интересов ведущих стран западной цивилизации, постоянно ощущая на себе их нетерпеливый напор. На западе Россия непосредственно граничила с Германией и Австро-Венгрией, на юге - с их союзником Оттоманской империей, в районе Средней Азии - сталкивалась с присутствием Великобритании, на Дальнем Востоке - с США и Японией. В районе Китая и Кореи интересы России вступали в противоречия с вожделением всех ведущих государств Запада и Японии.
Конечно, главное, что видела в России потребительская цивилизация Запада, - это ее природные богатства. Русское сырье и ресурсы рассматривались Западом как общее достояние. Международная легализация такого подхода была закреплена в 1884 году в Берлине принятием ведущими странами мира "Акта Берлинской конференции", в котором, по справедливому выводу русского ученого А. Цикунова, закреплялся принцип эффективной оккупации, суть которого сводилась к тому, что каждая страна обязана эффективно добывать сырье на своих территориях и пускать его в оборот, а если не позволяли технические средства, то допускать к эксплуатации другие страны и картели Так Россия была сделана объектом совместной эксплуатации транснациональных экономических объединений.[1]
За 1887-1913 годы иностранные капиталы в русской промышленно- сти увеличились со 177 млн. до 1960 млн. руб. т.е. более чем в 10 раз. Чистый доход на весь капитал, вложенный иностранцами в экономику России, за вычетом промыслового налога, составил в 1913 году 2326,1 млн. руб., превысив сумму прямых иностранных инвестиций за; 27 лет на 543,1 млн. руб. Средняя норма прибыли иностранного капитала составляла 13%, что было почти в три раза больше нормы прибыли, получаемой отечественным капиталом.[2]
Займы западных государств, конечно, помогали развивать отечественную промышленность, но вместе с тем служили средством ее экономического закабаления. За займы взимались большие проценты, и, чтобы заплатить старые долги, приходилось снова влезать в долг. Начиная с 80-х годов прошлого века платежи по старым государственным и гарантированным правительством займам стали превышать поступления по новым. По расчетам американского историка П. Грегори, с 1881-го по 1913 год сумма платежей по займам превысила 5 млрд. руб.
Русские экономисты и мыслители еще давно отмечали неравноправный обмен, который западные страны осуществляли с Россией. Цены на русские сырьевые товары, впрочем как и на сырьевые товары из других стран, не принадлежащих к западной цивилизации, были сильно занижены, так как не доучитывали прибыли от производства конечного продукта. В результате значительная часть труда, производимого русским работником, уходила бесплатно за границу. Замечательный русский мыслитель М.О. Меньшиков справедливо отмечал, что Русский народ беднеет не потому, что мало работает, а потому, что работает слишком много и сверх сил и весь избыток его работы идет в пользу европейских стран. "Энергия народная - вложенная в сырье, - как пар из дырявого котла теряется напрасно, и для собственной работы ее уже не хватает".[3]
Возможность экономической эксплуатации России западными странами сильно сдерживалась Русским национальным государством. Поэтому западные страны стремятся сделать все для его ослабления и превращения в зависимый от Запада административный придаток.
В области внешней политики Николаю II досталось нелегкое наследство. Ситуация, складывающаяся на мировой арене, была неблагоприятна для России. Прежде всего прервалась политика добрососедства с Германией, традиционно поддерживаемая еще со времен Екатерины II. Виной здесь была позиция воинственного германского императора Вильгельма II, поставившего перед собой цель передел мира в пользу своей страны. На пути к мировой гегемонии Германии стояли прежде всего Россия и Великобритания. В 1890 году Вильгельм отказывается возобновить секретный договор с Россией, по которому договаривающиеся стороны обещали сохранять нейтралитет в случае нападения на одну из них третьей стороны. Этот секретный договор был существенным ограничением Тройственного Союза (Германии, Австро-Венгрии, Италии). Он означал, что Германия не будет поддерживать антирусские выступления Австрии. Прекращение секретного договора о нейтралитете, по сути дела, означало превращение Тройственного Союза в антирусский союз.
В 90-е годы разгорелась русско-германская таможенная война, которую начала германская сторона, стремившаяся получить односторонние преимущества от торговли с Россией. Тем не менее победа осталась за Россией. В 1899 году был заключен таможенный договор, дававший нашей стране существенные преимущества сроком на 10 лет.
После присоединения к России ряда среднеазиатских областей резко усилились трения с Великобританией, считавшей этот регион сферой своих национальных интересов и видевшей в России своего врага, угрожающего ее азиатским владениям, и прежде всего Индии.
Наконец, очень неспокойно было на Балканах. Спасенные от турецкого ига силой русского оружия, балканские государства подпали под влияние Австрии и Германии и стали проводить антирусскую политику. Крайне проавстрийски был настроен сербский король Александр Обренович. Болгарское правительство преследовало сторонников сближения с Россией. Босния и Герцеговина фактически стали частью Австрии, и только крошечная Черногория оставалась форпостом России в этом регионе.
Антирусские настроения проявлялись и в Румынии. Ущемленная тем, что ее заставили вернуть принадлежащую России часть Бессарабии, она примыкает к антирусскому Тройственному Союзу.
На дальневосточной и китайской границах создались постоянные очаги напряжения, связанные с агрессивной политикой США, Германии, Великобритании и Японии, стремившихся разделить в свою пользу Китай и Корею и понимавших, что сильная Россия это сделать не позволит.
Таким образом, в конце 80-х - начале 90-х годов вокруг России создается сплошная зона недоброжелательства и ненависти. Страны, организовавшие ее, были готовы объединиться для агрессии против России.
В этих условиях Александр III в 1892 году заключает тайное соглашение с Францией, дополненное военной конвенцией, с указанием, какое количество войск та или иная сторона представит в случае войны с Германией. Франция шла на это соглашение с целью взять реванш за Эльзас и Лотарингию, оккупированные Германией. Потенциально ее отношение к России было не менее враждебным, чем у других мировых держав того времени, боявшихся усиления Русского государства.
Мир в конце XIX века был неустойчив и тревожен. Государства готовились к войне. В 1898 году резко увеличились военные расходы Германии. Огромные средства направлялись на строительство военного флота, посредством которого Вильгельм II намеревался приобрести колониальные владения. Англия немедленно ответила на это принятием нового бюджета, превышавшего бюджеты Германии и России, вместе взятых. Активные военные приготовления велись Францией, мечтавшей о реванше над Германией.
Именно в этих трудных условиях русский Царь выступает с идеей всеобщего и полного разоружения.
Мысль об этом зародилась у Царя весной 1898 года, а к лету выходит Обращение ко всем странам мира. В нем, в частности, говорилось: "По мере того как растут вооружения каждого государства, они менее и менее отвечают предпоставленной правительствами цели. Нарушения экономического строя, вызываемые в значительной степени чрезмерно- стью вооружений, и постоянная опасность, которая заключается в огромном накоплении боевых средств, обращают вооруженный мир наших дней в подавляющее бремя, которое народы выносят все с большим трудом. Очевидным поэтому представляется, что, если бы такое положение продолжилось, оно роковым образом привело бы к тому именно бедствию, которого стремится избегнуть и перед ужасами которого заранее содрогается мысль человека.
Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства, предупредить угрожающие всему миру несчастья - таков высший долг для всех государств.
Преисполненный этим чувством, Император повелеть мне соизволил обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при Высочайшем Дворе, с предложением о созвании конференции в видах обсуждения этой важной задачи.
С Божией помощью, конференция эта могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века. Она сплотила бы в одно могучее целое усилия всех государств, искренне стремящихся к тому, чтобы великая идея всеобщего мира восторжествовала над областью смуты и раздора. В то же время она скрепила бы их согласие совместным признанием начал права и справедливости, на которых зиждется безопасность государств и преуспеяние народов".
Подобная инициатива была первой в истории человечества.
Для организации всеобщей мирной конференции Россией проводится огромная работа.В первой мирной конференции 1899 года в Гааге, в которой кроме России участвовали 26 стран, в том числе Великобритания, США, Германия, Франция, Италия, Скандинавские страны, Япония, по инициативе русской стороны были приняты конвенции о мирном решении международных столкновений и о законах и обычаях сухопутной войны.
Хотя России и не удалось убедить западные страны начать всеобщее разоружение, ее предложения дали толчок к развитию принципов гуманизации войны, ограничения внедрения средств массового уничтожения. Были приняты декларации о запрещении на пятилетний срок метания снарядов и взрывчатых веществ с воздушных шаров или при помощи иных подобных способов; о неупотреблении снарядов с удушающими и вредоносными газами, о неупотреблении пуль, легко разворачивающихся или сплющивающихся в человеческом теле.
Но самым главным итогом Гаагской конференции 1899 года было принятие Конвенции о мирном решении международных столкновений, по которой государства, ее подписавшие, соглашались прилагать все усилия, чтобы обеспечить мирное решение международных споров. Для решения конфликтных международных ситуаций предлагались международные следственные комиссии и международный третейский суд. Последнее учреждение стало прообразом Лиги Наций и Организации Объединенных Наций.
Конференция показала, что политическое мышление западных государственных деятелей было далеко от миролюбия и многие из них разделяли доктрину неизбежности войн и военного противостояния, а некоторые даже считали идею русского Царя просто глупостью. В частности, германский император Вильгельм II писал по поводу создания третейского суда: "Чтобы он (Николай II. - О.П.) не оскандалился перед Европой, я соглашаюсь на эту глупость. Но в своей практике я и впредь буду полагаться и рассчитывать только на Бога и на свой острый меч".
Либерализм, ставший задавать тон в русской внешней политике, принес России огромный вред. Русские либералы сознательно и бессознательно испытывали какой-то комплекс неполноценности перед Западом, сдавали ему позицию за позицией и даже как-то стеснялись отстаивать национальные интересы родной страны.
Сформировалась западноевропейская школа русской дипломатии, которая, по сути дела, пасовала перед "великими цивилизованными нациями", которыми тогда считались прежде всего Франция и Англия. Сколько раз так было в XIX - начале XX века, когда экономические и военные усилия Русского государства оказывались напрасными в результате западноевропейского эпигонства русской дипломатии!
Министром иностранных дел, доставшимся Николаю II от отца, был Н.К. Гире - слабая фигура прогерманской ориентации. Он стремился к сохранению "Союза трех императоров" (российского, германского и австрийского), но делал это за счет односторонних уступок Германии и Австро-Венгрии на Ближнем Востоке, чем создал для России ряд серьезных проблем, проявившихся в полной мере значительно позднее.
Князь А.Б. Лобанов-Ростовский, руководивший российской внешней политикой всего один год и умерший в царском поезде, вошел в историю в качестве инициатора в общем ненужной и опасной для России и выгодной только для западных стран дипломатической интервенции России, Франции и Германии с целью заставить Японию смягчить условия Симоносекского договора, которым завершилась ее война с Китаем; в результате этой интервенции Япония была вынуждена отказаться от перехода к ней Ляодунского полуострова, что осложнило русско-японские отношения.
Чтобы отвлечь Россию от европейских дел, западноевропейские дипломаты стремятся обратить внимание царского правительства в сторону Азии. В 1897-1898 голах Россия втягивается в раздел Китая: Германия получает Киао Чаo. Англия - Вэй-Хай-Вэй. За спиной России Англия заключает особый, по сути дела антирусский, союз с Японией (1902), который придал ей уверенность при подготовке агрессивной войны против России.
Министр иностранных дел граф М.Н. Муравьев являлся сторонником активной внешней политики. За сравнительно короткий срок достиг больших успехов в укреплении позиции России на Дальнем Востоке. В 1898 году добился аренды Россией Порт-Артура и Дальнего, концессии на постройку железной дороги Порт-Артур - Харбин. Заключил русско-австрийское соглашение 1897 года о статус-кво на Балканах. Впервые за долгие годы сумел сделать ряд реальных шагов в сторону ослабления влияния Англии на Ближнем и Среднем Востоке, установил прямые (без посредства Англии) сношения с Афганистаном.
В.Н. Ламздорф был выдвинут на пост министра иностранных дел С.Ю. Витте. С самого начала он выступил противником активной политики России на Дальнем Востоке. В проведении внешней политики России на Балканах и Ближнем Востоке шел в фарватере западных стран. В 1903 году заключил соглашение с Австро-Венгрией о проекте реформ в Македонии. В октябре 1904 года противодействовал заключению русско-германского соглашения, а через год вместе с Витте выступил против Бъеркского договора. Публично выступая за "политику свободных рук", на деле придерживался ориентации на сближение с Францией и против Германии при решении франко-германского конфликта из-за Марокко, что в конечном счете привело к вступлению России в Антанту.
 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:19 | Сообщение # 14
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Масонство. - Высшая форма русофобии. - Иностранные ложи. - "Великий Восток Франции". - Новая экспансия в Россию. - "Союз освобождения". - Либерально-масонское подполье. - Мартинисты. - Филалеты. - Розенкрейцеры. - Масонство и сионизм.

Российское масонство представляло собой высшую форму русофобии и организации антирусских сил. Ставя перед собой цели разрушения самобытных начал России, масоны стремились к объединению всех антирусских движений как в стране, так и за рубежом. В своем первоисточнике масонство служило проводником разрушительного антирусского импульса Запада, ориентированного на расчленение России и эксплуатацию ее природных ресурсов.
После расцвета российского масонства в XVIII и начале XIX века его деятельность запрещается специальным указом Александра I. Однако на самом деле подрывная работа русского масонства не прерывалась, а велась в полной тайне в составе французских, бельгийских и германских масонских лож.[1] В 1880-1890-х годах известно участие в масонских ложах психиатра Н.Н. Баженова (вступил в 1884 году) и экономиста С.Н. Прокоповича.
В 1896 году масонский журнал "Ревью Масоник", орган "Великого Востока Франции", высказывает пожелания "братьев", чтобы "масонство нашло бы, наконец, в России гостеприимную страну. До сих пор оно не было разрешено в этой стране и если кто-либо из верных поклонников Хирама захотел бы посадить там чтимую ветвь акации, то у него было бы много шансов быть отправленным в сумрачный Восток Сибирских Копей, в тот ад, где заживо погребено столько благородных жертв".[2]
Первоначальным ядром кадров российского масонства стала группа лекторов и руководителей Русской высшей школы социальных наук, существовавшей в Париже в 1901-1905 годах,[3] одним из главных организаторов которой был масон М.М. Ковалевский, а также масоны Н.Н. Баженов (психиатр, председатель Московского литературно-художественного кружка) и С.А. Котляревский (профессор Московского университета).
Первая русская масонская ложа возникла во Франции, ее организовал все тот же М.М. Ковалевский. Среди масонов этой французской школят кроме, профессоров русской Высшей школы в Париже, называли адвоката Е.И. Кедрина, писателя А.В. Амфитеатрова, политического интригана, юриста В.А. Маклакова.[4]
Активизация российского масонства непосредственно связана с деятельностью нелегальных политических организаций либерального толка, деятели которых состояли в зарубежных масонских ложах. Речь идет прежде всего о так называемом "Союзе освобождения", созданном в июле 1903 года в Шафхаузене (Швейцария). Ведущую роль в нем играли старые масоны М.М. Ковалевский, С.Н. Прокопович, В.Я. Богучарский, Н.Н. Баженов, Е.В. Роберти и др. По сути дела, этими людьми было создано либерально-масонское подполье, т.е. тайная организация, которая под оболочкой политического либерализма преследовала откровенно масонские цели.
Масонский характер "Союза освобождения" признается даже П. Милюковым, который писал, что именно от его руководителей он получал многократные и настойчивые предложения "войти в некий тайный союз". Милюков говорит также о тайных решениях неизвестного ему коллектива, стоявшего за "Союзом освобождения", которые управляли его общественной деятельностью. "Впоследствии мне, - писал Милюков, - однако, пришлось считаться с готовыми решениями, принятыми/без моего участия, и довольствоваться тем, что я не нес за них личной ответственности... Против целого течения я все равно идти бы не смог".[5] В этом признании выражалась вся сущность российской интеллигенции, лишенной национального сознания, готовой к борьбе с ненавистным ему государственным строем и подчиняться решениям неизвестной тайной организации. Именно это и сделало многих из них игрушкой тайных закулисных сил и зарубежных спецслужб.
В январе 1904 года деятельность "Союза освобождения" переносится непосредственно в Россию. Деятели "Союза освобождения" в этом же году начинают активно вербовать в масонские ложи близких ему по духу лиц. И.В. Гессен рассказывает, как Ковалевский при первой встрече, едва успев поздороваться, "добродушно разжиревший, с таким же жирным голосом", стал доказывать, что "только масонство может победить Самодержавие". Гессену он напоминал "комиссионера, который является, чтобы сбыть продаваемый товар, и ничем не интересуется, ничего кругом не видит и занят только тем, чтобы товар свой показать лицом". Комиссионер от масонства, Ковалевский "был вроде генерала на купеческих свадьбах"[6] и сам по себе мало что представлял, слепо выполняя волю лиц, его пославших.
Кроме уже упомянутых масонских организаций в России проводили свою деятельность также мартинисты, филалеты и розенкрейцеры.
Мартинизм в царствование Николая II связан с именем небезызвестного Филиппа, прибывшего в Россию из Лиона и организовавшего в 1895 году ложу "Крест и Звезда", председателем которой был сам Филипп, а после его смерти - граф Мусин-Пушкин. Собрания носили тайный характер, принимались в ложу и женщины. Для общего употребления Филипп создал духовный кружок, обсуждавший религиозные вопросы. Под влияние Филиппа одно время подпала даже сама Царица, однако ненадолго. Знакомство Филиппа с царской семьей дало основания для слухов о том, что Николай II состоит в ложе мартинистов, хотя ничего подобного не было.
После возвращения Филиппа во Францию в Петербург прибыл гроссмейстер Ордена Мартинистов Папюс (доктор Анкос), вскоре, однако, высланный из России. Тем не менее он успел основать целый ряд мартинистских лож в Петербурге ("Апполония" - руководитель фон Мебес), в Москве ("Св. Иоанн Равноапостольный" - руководитель Казначеев), в Киеве ("Св. Владимир Равноапостольный" - председатель Моркотун.[7]
С 1898-го в Петербурге существовали две ложи: "Пирамида" и "Карма", принадлежавшие тайному оккультному обществу филалетов. Учреждение этих лож в России стало возможно благодаря покровительству великого князя Александра Михайловича. Как указывают масонские источники, великий князь, занимавшийся усердно спиритизмом, получил этим путем "потустороннее указание" на то, что в России должна произойти революция, что ему при этом предстоит сыграть ту роль, которую играл Людовик Филипп в момент французской революции 1830 года, и взойти на российский Престол. Для этого необходима оккультная поддержка всемирных тайных обществ, и прежде всего масонских лож. Ложа "Карма", возглавляемая Н.Н. Беклемишевым, собиралась у него на квартире. Эта ложа была одной из самых массовых и включала многие сотни человек.[8]
В начале царствования Николая II в России существовала целая сеть лож розенкрейцеров, ведущая свое начало еще с XVIII века, традиционно связанная тайной и сильной внутренней дисциплиной ("равный равному повелевает", "достойный достойнейшему повинуется"). Практически, розенкрейцеры сумели просуществовать в России весь XIX век, несмотря на строгий запрет.
В середине 90-х годов розенкрейцеры имели свои ложи в Москве, Саратове, Казани, Нижнем Новгороде (мастер Бурыгин), Полтаве (ложа "Кирилл и Мефодий"), Киеве, Феодосии (ложа "Св. Иордан") и Риге. Тогда же, по сведениям масона Кандаурова, происходит фактическое слияние розенкрейцеровских и мартинистских лож. Под юрисдикцией розенкрейцеров незадолго до войны образована ложа "Люцифер", в которую входили Валерий Брюсов, Андрей Белый, Вячеслав Иванов. Впоследствии ложа "Люцифер" вошла в тесный контакт с орденом Антропософ (Штейнера) и поэтому позднее уже, в 1916 году, была закрыта распоряжением Московского центра розенкрейцеров.[9]
Русская полиция строго следила за масонским движением (первое дело было заведено уже в 1903 году) и всеми связанными с ними организациями, и прежде всего еврейскими, преследующими националистические цели. Естественно, мимо ее внимания не могла пройти личность известного еврейского националиста и гроссмейстера французского масонства Адольфа Кремье. Еще в 1860 году он создал Всемирный израильский союз, призванный объединить в одно целое евреев, проживающих в разных государствах, под эгидой неформального еврейского правительства. Ведению союза подлежали все евреи мира, хотели они этого или нет. Штаб-квартирой Всемирного союза "ХобураКол-Израел-Хоберим" стал Париж. Эмблема союза: две руки, пожимающие одна другую, под ними земной шар, а над ними - скрижали завета. Девизом выбраны слова талмуда: "Все за одного и один за всех". Центральное управление состояло из 60 членов, а в каждой стране создан специальный комитет. В России таким комитетом стало образовавшееся в 1863 году "Общество распространения просвещения между евреями России".[10] Перед революцией руководителем этого общества был барон Гинцбург, а также 9 членов комитета, в том числе будущий известный кадет Винавер.[11]
Одним из видных деятелей одновременно и масонского, и сионистского движения в России, действовавшего в рамках "Общества распространения просвещения среди евреев в России", был А.И. Браудо. Он состоял членом редколлегии журнала "Восход", редактировал издававшиеся в Берлине, Лондоне и Париже антирусские газеты "Русские корреспонденции" и "Даркест Раша", а после начала первой мировой войны организовал "Политическое объединение петроградских евреев". По линии масонства Браудо находился в близких отношениях со многими известными общественными деятелями: П.Н. Милюковым, И.В. Гессеном, В.Л. Бурцевым, Е.Д. Кусковой, С.В. Познером, С.М. Дубновым, Г.Б. Слиозбергом.[12]
Развитие масонства в России, как и в других государствах, осуществлялось под видом борьбы за просвещение. Именно так возникли в России "Лига образования", "Народный университет" и общество "Маяк".[13]
Общество "Маяк" образовалось в 1906 году по инициативе и на средства американца Джемса Стокса, одного из деятелей масонской "Международной христианской ассоциации молодых людей". Целью этого общества стало "содействие нравственному, умственному и физическому развитию молодежи". Почетным попечителем общества был принц П.А. Ольденбургский.
Большинство руководителей "Маяка" были членами "Теософического общества": председатель - сенатор И.В. Мещанинов, секретарь - Н.А. Рейтлингер, К.Ф. Неслуховский, Д.М. Левшин, Э.В. Ропс, князь П.С. Оболенский, И.Н. Турчанинов, Ф.А. Гэйлорд (главный секретарь общества).
В числе руководителей общества был С.Д. Масловский.
Членами общества состояли князь Ф.Ф. Юсупов, графиня Е.В. Шувалова, П.А. Потехин, П.И. Ратнер, В.А. Ратьков-Рожнов, П.А. Бадмаев, граф В.Н. Коковцов, Е.В. Сажин, М.Н. Галкин-Враской, князь С.М. Волконский.
Учеников общества воспитывали в духе презрения к национальной России. Внушали им идеи космополитизма и избранности, нежелания мириться с окружающим порядком. Темы учебных занятий весьма характерны: "Любовь к человечеству", "Любовь-единение", "В. Соловьев и социализм", "Л. Толстой и анархизм", "Гуманизм и либерализм", "Эволюция и революция", "Революция и воспитание", "Мораль господ и мораль рабов", "Быть великими и в то же время малыми", "Евангелизм и социализм".[14] Таким образом, молодым людям внушались масонские разрушительные идеалы, и недаром многие члены общества стали либо активными членами масонских лож, либо деятелями революционного движения, либо и теми и другими.

 
shtormaxДата: Среда, 24.10.2007, 12:20 | Сообщение # 15
Генерал-лейтенант
Группа: Администратор
Сообщений: 667
425321904
Репутация: 5
Статус: Offline
Бесы. - Антирусские партии. - Сионисты. - Либералы. - Ленин и большевики. - Эсеры.

Российских революционеров великий русский писатель Ф.М. Достоевский справедливо называл бесами. Это действительно бесы, потому что выступали против всего святого для коренного русского человека - Православия, царской власти, русского уклада жизни, предлагая заменить их чужеземными порядками или просто утопиями. Он же подметил и еще одну характерную черту революционного движения - неразборчивость в средствах, связь с уголовными элементами и использование уголовных методов борьбы.
"Нам надо войти в союз со всеми ворами и разбойниками русской земли", - говаривал знаменитый русский революционер Бакунин. Не надо долго идти за примерами, чтобы заметить, что русское образованное общество конца XIX века с явной симпатией относилось к уголовным и деклассированным элементам, выходившим с топором на дорогу. Как здесь не вспомнить романтизацию явно бандитских движений Степана Разина и Емельяна Пугачева!
Главным содержанием общественных противоречий в России конца XIX - начала XX века была не социальная борьба, а противостояние значительного фронта антирусских сил против русского государственного строя, российских основ, традиций и идеалов. Хотя война антирусских сил против национальной России велась все чаще под предлогом классовой борьбы или движения за "прогресс против реакции". В стране сложилась тяжелая общественная ситуация, при которой с чувством ненависти к исторической России объединилась значительная часть русского правящего класса и образованного общества, лишенного национального сознания и национально невежественного, вместе с многочисленными националистическими группировками евреев, поляков, финнов и др., выступавших нередко под личиной социалистических и либеральных партий.
В конце XIX века вызрели и сформировались четыре основных антирусских движения, в своей идеологии ориентированные на разрушение российских основ и построение в стране некоего совершенного государства по западному образцу. Коренные ценности России, ее самобытные основы, традиции и идеалы воспринимались представителями этих течений как помехи на пути к некоему идеалу западного типа. Первое движение, которое можно назвать либерально-масонским, составляли либералы, ориентировавшиеся на уже сложившуюся в Западной Европе практику государственного устройства с парламентом, регулярными выборами и прочими атрибутами западной "демократии". Либералы отрицали право России на самобытность развития, считая многие ее особенности историческим анахронизмом, который будет изжит при переходе к западной цивилизации. Приложение слова "масонское" к этому движению связано с тем, что руководство им осуществлялось, как правило, лицами, состоявшими в масонских ложах.
Второе движение составляли так называемые народники. Реальное название их движения не отражало его содержания. "Народники" отнюдь не опирались на русские народные основы, традиции и идеалы, а были социалистами в западноевропейском понимании этого слова, т.е. стремились построить в России некий утопический строй- социализм. Единственное, что, может быть, условно сближало "народников" с Русским народом, это стремление использовать при построении социализма русскую общину, воспринимаемую ими как социалистический институт. "Народники" от "Земли и воли" до эсеровских организаций оставили в России кровавый след тысяч террористических актов против русских государственных деятелей и пожали ниву ненависти в Русском народе. Тайный заговорщический характер "народничества" придавал ему зловещий смысл, сближавший его с масонством. Большой знаток тайных грязных дел - Л. Троцкий в одной из своих первых "научных" работ сравнивал масонство с "народничеством".
Третье антирусское движение составляли так называемые марксисты, или социал-демократы, боровшиеся за построение социализма и коммунизма на основе учения Маркса и Энгельса. Марксисты начисто отрицали самобытный путь развития России, следуя указаниям учителей, что все человечество последовательно переходит из одной фазы развития в другую, закономерно завершая свой путь социализмом и коммунизмом. Марксисты, писал руководитель эсеров В.М. Чернов, <с какой-то аскетической узостью сектантов сосредоточивались на во- просах экономики... они были сплоченнее нас ("народников". - О.П.): новизна их учения на русской почве заставляла их выработать почти масонское тяготение друг к другу и противопоставление себя всему остальному миру. Марксисты складывались на наших глазах в какое-то воинствующее духовное братство, которое объявляло непримиримую войну всему остальному миру...>[1]
Весьма показательно, что лидеры "народничества" видели у марксистов масонские черты, а те в свою очередь замечали то же самое у "народников". И те и другие взяли у масонов многие принципы организации и метод работы. Тем более что немалое количество руководителей и "народников", и марксистов состояли в масонских ложах (хотя, конечно, значительно меньше, чем у либералов).
Слой так называемых революционеров на 2/3 состоял из нерусских, около половины "революционеров" были евреи. Командующий Сибирским военным округом генерал Н.Н. Сухотин подсчитал количество политических поднадзорных по национальностям на 1 января 1905 года: на 4526 человек было 1898 русских (включая малороссов и белорусов); евреев - 1676; поляков - 624; представителей кавказских народностей - 124; прибалтийских - 85; прочих - 94.[2] Для многих из них участие в революционных партиях было формой национальной борьбы против "ненавистного Русского государства".
Но существовало и четвертое антирусское движение - чисто националистическое, не прикрывавшееся никакими социальными одеждами, отстаивавшее эгоистические интересы определенных национальных групп. Тон здесь задавали сионисты.
Лозунги, которые выдвигали революционные антирусские партии, довольно просты и однообразны. Ставилась цель свержения царского Самодержавия и установления "Самодержавия народа" путем созыва Учредительного собрания, которое и решит все проблемы. В этом сходились и большевики, и эсеры. Так, в 1902 году в проекте программы Российской социал-демократической рабочей партии, написанной пятью членами редакции газеты "Искра", в том числе Лениным, заявлялось, что преобразование в России "достижимо лишь путем низвержения Самодержавия и созыва Учредительного собрания, свободно избранного всем народом". Особо провозглашалась так называемая четыреххвостка (всеобщее, тайное, равное и прямое избирательное право). Аналогичные мысли высказывались в 1901-1902 годах руководителями эсеров В.М. Черновым и М.Р. Гоцем.
Общая тактика антирусских сил была такова, что допускались любые формы борьбы, включая самые грязные и кровавые. "Пусть пойдет в дело все, - заявляли революционные деятели, - начиная от самых скромных проявлений организованного общественного мнения, как петиции, адреса земств и городских дум, легальные резолюции обществ и учреждений, продолжая протестами, митингами, банкетами, уличными манифестациями и кончая прямым бойкотом распоряжений правительства, всеобщими забастовками, захватом требуемых общественностью прав и отстаиванием их всеми средствами, вплоть до применения оружия в любой форме, индивидуальной или коллективной, какая только для соответственного коллектива возможна и для его правосознания приемлема".[3] Как показала дальнейшая практика, революционному правосознанию оказались приемлемы самые страшные методы, в результате которых за 1905-1906 годы погибло около 20 тыс. русских людей. Особенно расцветала революционная клевета в самых разных формах: в газетах и журналах, в листовках, путем распространения слухов. О Царе, его близких и окружении, о правительстве и духовенстве намеренно распускаются самые гнусные и подлые выдумки.
В 1904 году "Освобождение" опубликовало фальшивый циркуляр Плеве, якобы призывавший к погромам. Уже давно установлено, что это фальшивка, но леволиберальная печать самым бесстыдным образом продолжала ссылаться на него. Этика "освободителей" допускала использование любой лжи в отношении тех, кто объявлялся реакционером. Весьма показательна кампания лжи и клеветы против Иоанна Кронштадтского и многих православных священников, которым обычно приписывали заготовленный набор обвинений в обмане, развратной жизни и корыстолюбии.
Очень большое распространение имело жульничество при помощи фотомонтажа. Среди народа распространялась масса фотокарточек, в которых, например, изображалось избиение студентов казаками. Карточки выдавались за моментальный снимок с натуры. На самом деле это были рисунки, снятые фотоаппаратом, распространялись также "фотографии" Распутина с женщинами в постели, представлявшие обыкновенный фотомонтаж.
Убийство своих политических оппонентов как форма борьбы фактически признавалось большинством антирусских партий. Хотя не все они высказывались об этом откровенно, но большинство допускало как исключительную необходимость в борьбе с царской властью. Так, в подготовке к убийству великого князя Сергея Александровича наравне с эсеровскими боевиками так или иначе приняли участие социал-демократы, кадеты, сионисты и т.п. Об этом подробно рассказывает террорист Б. Савинков в своих воспоминаниях. Характерна сцена получения им данных о жизни предполагаемой жертвы от одного князя-либерала, будущего видного члена кадетской партии, заявившего ему, что "убийство великого князя - акт первостепенной политической важности, что он от всей души сочувствует нам и в самом ближайшем будущем даст ценные и точные указания".[4]
Одной из первых легальных форм организации антирусских сил были студенческие землячества. В 90-х годах они плодились как грибы. Заправляли в них разного толка социалисты от народников до социал-демократов. Никакой реальной помощи студентам они не оказывали. Цель объединений была чисто политическая. Как отмечал один из членов Совета этих землячеств, главное было "копить силы, поддерживать в студенчестве дух общего протеста; постоянно связывать положение дел в университете с общим положением в России; твердить и твердить студенческой массе, что без общеполитического кризиса в России немыслимо изменение к лучшему и академических порядков; выжидать благоприятного момента, когда можно будет выступить разом всем университетам с шансами превратить это общеуниверситетское движение в общегражданское, широкообщественное и даже народное, - таков был наш лозунг".[5]
В 1899-1900 годах в Петербурге и ряде других городов России проводятся студенческие забастовки, имевшие чисто политический характер. Забастовки, по словам военного министра Куропаткина, проводила "та темная, чуждая науке политическая сила, которая, сама оставаясь в стороне, быть может, руководит всем". Наличие тайной организации студенчества, поставившей себе целью борьбу с существующим строем, подтвердила и специальная комиссия профессоров Московского университета. Организаторы забастовки надеялись, что студенческие беспорядки смогут перекинуться и в другие области жизни, рассчитывали "раскачать" рабочих и даже крестьян. Однако надежды тайных сил не оправдались. Общество оказалось достаточно стабильным и не поддалось на провокации, хотя образованное общество в своей значительной части было на стороне забастовщиков. Организаторам беспорядков удалось провести несколько митингов в общественных местах Москвы и Петербурга. В последнем им удалось собрать у Казанского собора толпу из нескольких тысяч человек, среди которых было множество революционных провокаторов, пытавшихся вызвать эксцессы со стороны войск, но тогда это у них не получилось.[6]
Революционное движение было наводнено провокаторами, а точнее - агентами, ведшими двойную-тройную игру: официально сотрудничая с полицией, они на самом деле использовали ее для осуществления своих антирусских планов. Состоя в различных нелегальных организациях, они, когда это было им нужно, выдавали полиции "собратьев по борьбе", но чаще всего использовали их в своих интересах для различных махинаций и убийств людей, стоявших на принципах сохранения основ, традиций и идеалов России. Так, известный провокатор Азеф Евно Фишель, один из организаторов партии эсеров, член ее ЦК и руководитель Боевой организации, на самом деле использовал эту партию для осуществления преступных планов сил, стоявших за его спиной. В 1901 году он выдал полиции съезд своих соратников-эсеров и одновременно в 1904-1905 годах вместе с ЦК партии эсеров подготовил и осуществил убийства государственных деятелей - министра внутренних дел В.К. Плеве и великого князя Сергея Александровича. В 1908 году Азеф "сдал" в полицию несколько своих товарищей-боевиков и вместе с тем продолжил участие в организации убийств русских государственных деятелей. Аналогичную роль играл и убийца Столыпина Мордка Богров, который свои националистические устремления скрывал, служа в полиции секретным агентом, выдавая, когда ему надо, своих "товарищей по партии".
Немало провокаторов работало и в большевистской фракции. Чего стоит хотя бы Малиновский, член ЦК РСДРП, один из ближайших соратников Ленина, руководитель большевистской фракции в Государственной Думе. В течение семи лет он составлял донесения в полицию и вместе с тем вел активную революционную борьбу.
Уникальным опытом провокаторства была деятельность "Общества рабочих механического производства" в Москве и Петербурге, созданного полковником полиции С.В. Зубатовым; продолжателем этого общества стало "Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Петербурга", которое с 1904 года возглавил агент полиции священник Г. Гапон.
Сегодня точно установлено, что в рядах главных революционных партий (прежде всего в РСДРП) действовало около 2070 штатных секретных сотрудников, не считая "штучников", поставлявших сведения эпизодически.[7] Таким образом, по крайней мере каждый пятый "профессиональный" революционер по совместительству "подрабатывал" в полиции. Видимо, близок к истине был князь Голицын, который в записке, переданной Николаю II, писал, что "нет такого социал-демократа или социал-революционера, из которого за несколько сот руб. нельзя было бы сделать агента Охранного отделения".[8]
По традициям революционной среды половые отношения между мужчиной и женщиной носили беспорядочный характер. Под предлогом того, что надо все силы отдать революции, отвергались законный брак и семья и принимался так называемый натуральный брак, т.е. сожительство, как в природе, то с одним, то с другим. Детей же отдавали на воспитание чужим людям или родственникам.
Время от времени в революционной среде проводились кампании по выявлению провокаторов. Носили они характер внутренних склок и сведений счетов. На друг друга сыпались обвинения в провокаторстве. Тогда за дело принимались "профессиональные" специалисты по провокаторам. Самыми знаменитыми из них были Бакай и Бурцев.
Один из них, бывший полицейский осведомитель М.Е. Бакай; по собственному желанию тот поступил секретным сотрудником в Охранное отделение, где занимался разными махинациями, используя полученные там секретные сведения в личных интересах. В Екатеринославе открыл революционную, а отчасти и боевую организацию, выдал типографию в Чернигове, раскрыл целую группу революционеров, арестованных в разных местах России, в Варшаве раскрывает польскую террористическую организацию и одновременно проводит махинации с двумя евреями, Зегельбергом и Пинкертом, - они, пользуясь его осведомленностью, узнают о делах, которые направляются к прекращению, и, соображая, какие лица должны быть скоро освобождены из-под ареста, начинают вымогать у родственников этих лиц крупные суммы денег, якобы за их освобождение из-под ареста. Разоблаченного на этом деле Бакая увольняют в отставку, но тот, не теряя духа, сразу же переходит на сторону революционеров, бежит за границу, начинает приторговывать секретными сведениями, ему лично известными, принимая заказы на разоблачение "провокаторов".
Под стать Бакаю был и масон В.Л. Бурцев, убежденный террорист, готовый на цареубийство. За призывы к цареубийству, которые он печатал в своем журнале "Народоволец", был в 1899 году осужден английским судом к 18 месяцам принудительных работ. После отсидки отправляется в Швейцарию, откуда был выслан за издание брошюры "Долой царя", также призывавшей к цареубийству.[9] Разочаровавшись в прежней деятельности, Бурцев стал зарабатывать себе на хлеб собиранием компромата на разных представителей революционного движения, открыв что-то вроде тайного бюро по розыску "провокаторов". В своей деятельности опирался на связи с масонскими ложами, имевшими своих людей в русской полиции и поставлявшими ему материал в Интересах "братского" дела.
Между членами разных антирусских партий не было сомнения, что после прихода к власти одной из них члены ее немедленно вырежут своих союзников. Особенно принципиально были настроены большевики. Руководитель эсеров В.М. Чернов рассказывает, что как-то в Швейцарии, беседуя с Лениным за кружкой пива, он задал ему вопрос: "Владимир Ильич, да придя вы к власти, вы на следующий день меньшевиков вешать станете!" На что Ленин ответил: "Первого меньшевика мы повесим после последнего эсера", - прищурился и засмеялся.[10]
Проблему денег каждая партия решала по-своему. На разных этапах революционной работы источники были разные - от добровольных пожертвований до грабежа банковских учреждений, но был один постоянный источник - иностранное золото.
Директор Департамента полиции А.А. Лопухин, впоследствии тесно связанный с масонскими кругами, в 1903 году задавался вопросом, откуда революционеры берут деньги на свою антирусскую работу, и сам отвечал на него: "Масонство... в котором главную роль играют всетаки евреи, страшно нам как сила не действующая, а оказывающая поддержку; от него, по всей вероятности, у революционеров деньги...".[11] Конечно, финансировали революционеров не только масоны, но и иностранные спецслужбы. Фактически все националистические организации находились на содержании иностранных спецслужб. Украинские самостийники и польские сепаратисты - на содержании у Англии и Германии, закавказские группировки - у Турции, еврейские - у США, Франции, Великобритании. В 1904-1905 годах почти все революционное движение России "работало" на деньги японского правительства.
Питательным бульоном, на котором вызревали антирусские силы, была определенная часть еврейства, а ее националистические организации, и прежде всего сионизм, - локомотивом движения других антирусских партий.
Сионистское движение в России формируется на базе уже упомянутого мною "Общества по распространению просвещения между евреями России". Именно оно создает тщательно законспирированные структуры, В 90-е годы в Москве существует кружок "Друзей Сиона" под руководством доктора Членова. На территории России - в Варшаве, Вильно, Друскининкае и некоторых других городах - проходят сионистские съезды и сходки. Так, 9 июля 1898 года в "Виленском вестнике" еврейский автор описывал сходку сионистов в одном из губернских городов: "Не нужды меньшей братии, не ее обездоленное положение заставило мирно сойтись под одним кровом столь различные общественные элементы, а какая-то проникнутая фанатизмом идея о будущем еврействе, какое-то болезненное желание гласно засвидетельствовать свою горячую преданность иудейскому племени... Умственно и экономически бедный еврей, подпав влиянию сионистов, совершенно теряет под собой почву, и тогда никакие силы не способны сделать его русским гражданином".
К концу XIX века сионизм обладает самой развитой партийной организацией в России, охватывая несколько тысяч активных членов. В августе 1902 года происходит Всероссийский съезд в Минске, ставшем родиной многих антирусских организаций. Конечно, успехи сионистов в России были менее значительны, если бы не поддержка российской полиции. Как мы уже говорили, в 1900 году полковник Зубатов вместо активной борьбы с сионизмом, имевшим откровенно антирусскую направленность, начинает организационно и финансово помогать сионистам в их работе. Ряд сионистов (М. Вильбушевич, Г. Шаевич, И. Шапиро и др.) становятся платными агентами русской полиции и за ее счет и с ее поддержкой разъезжают по всей России для налаживания сионистской работы. С ведома полиции создаются сионистские кружки, издательства, разные "просветительские" группы.
При поддержке Зубатова и его сотрудников летом 1901 года создается Еврейская независимая рабочая партия (ЕНРП), ставшая своего рода школой организаторской работы среди евреев с целью "поднятия материального и культурного уровня еврейского пролетариата". Партия создана в противовес Бунду, но на самом деле стала параллельной националистической структурой и одной из форм сионизма.
В ноябре 1901 года съезд "сионистских рабочих кружков Литвы" принял резолюцию: "признать громадное значение ЕНРП для сионизирования рабочей массы и необходимость независимых рабочих союзов для еврейских рабочих". Съезд постановил: "содействовать всякому начинанию ЕНРП".[12]
Просуществовала она до 1903 года, когда правительство осознало всю опасность сионизма и секретным циркуляром Министерства внутренних дел фактически запретило его.
Поддержка сионизма полицией сыграла большую роль в активизации этого движения и вызвала ряд серьезных конфликтов на местах. В некоторых случаях она привела к усилению эксплуататорских тенденций еврейского капитала и возникновению стычек в черте оседлости весной-летом 1903 года.
Национальные беспорядки в Кишиневе в 1903 году были результатом резкого усиления сионистской работы среди кишиневских евреев. По сути дела, сионисты спровоцировали сотни простых людей на ответные действия, приведшие к плачевным для евреев результатам. Леволиберальная и сионистская печать возложила вину за национальные беспорядки в Кишиневе на русское правительство, и прежде всего на министра внутренних дел Плеве. Но это была заведомая ложь. Представители антирусских кругов даже сфабриковали фальшивое письмо, в котором Плеве якобы признавался в подготовке к погрому. Однако данные свидетельствуют о том, что Плеве действовал строго по закону и сразу же уволил бессарабского губернатора Раабена, своим бездействием способствовавшего беспорядкам.
Дав своим сионистским агентам свободу действий, Зубатов выпустил джина из бутылки, ибо акции этих агентов приобрели откровенно провокационный характер, направленный на дискредитацию политической системы России. Уже упомянутый нами Шаевич, доселе борец за освобождение еврейской нации, сделался пылким космополитом и стал проповедовать среди христианских рабочих, конечно притворно, стачки и забастовки и хвастался открыто, что он может их "выиграть при помощи того или иного жандарма". Методы, которые использовал Шаевич при организации забастовок, включали в себя шантаж, запугивания, массовые избиения рабочих, отказывающихся поддержать забастовщиков, и даже угрозы облить серной кислотой.[13] Зубатовские эксперименты в Одессе под руководством Шаевича закончились грандиозной забастовкой летом 1903 года, подорвавшей позиции правительства в этом городе и сплотившей все антирусские элементы.
Корни российского либерального движения уходят далеко на Запад, идейно оно оформилось еще в царствование Александра II, но своих организационных форм не получило. В 90-е годы идет активный процесс организации либерализма в рабочие структуры, что на деле привело к срастанию либерального движения с масонством в неразрывную связь, в которой общим было все - и идеи, и руководители. С образования "Союза освобождения" история российского либерализма - это история масонства. Но до "Союза освобождения" в России существовала еще одна организация либерального направления, провозгласившая своей целью "борьбу за политическую свободу и конституцию", - партия "Народного права", организованная М.А. Натансоном и О.В. Аптекманом. В программе, изданной в 1894 году, ее руководители призывали к "объединению всех оппозиционных сил во имя уничтожения Самодержавия". Центрами российского либерализма стали земские учреждения, некоторые университеты и научные общества ("Вольное экономическое общество" в Петербурге, "Юридическое общество" в Москве).
В первой половине 90-х годов в больших городах России, и прежде всего в Москве и Петрограде, возникает ряд мощных политических групп, которые условно именовались "босяками", так как они хотели опереться в своей революционной борьбе на многочисленный слой босяков, а также "разночинцев", понимая под этим словом мелкую служащую интеллигенцию.[14] Это движение было одной из основ будущего большевизма и ленинизма, но тогда оно получило название "махаевщины" по фамилии польского социалиста Махаевского, написавшего книгу "Умственный рабочий". Махаевского и Ленина объединяло главное - стремление опираться на деклассированный элемент. Но то, что Ленин держал в заднем уме и не особенно афишировал, Махаевский провозгласил как программу действий. Классовый идеал пролетариата, согласно этой программе, "не социализм, а эгалитаризм - уравнение доходов, имущественное равенство, экспроприация всего привилегированного общества, не исключая и интеллигенции с ее знаниями". Самым здоровым элементом рабочего движения, по мнению Махаевского и его последователей, являются воинствующий хулиган, босяк, люмпен, вносящие в рабочую среду живую, отрезвляющую струю "здравого пролетарского смысла". Будущие преобразования принадлежат босяку и зависят <только от одной его "наглой" требовательности, от одной его "хамской" ненасытности>. К чести для Махаевского следует отметить, что он позднее отрекся от своего учения, тогда как Ленин сделал все для претворения его в жизнь.
В конце XIX века западный край России становится рассадником самых крайних форм революционной бесовщины. Кроме уже рассмотренного нами сионизма здесь расцвел целый ряд организаций социал-демократического толка, среди которых вначале особое значение имела еврейская социал-демократическая организация - Бунд.
Хотя внешняя оболочка этой партии носила социал-демократический характер, ее настоящее ядро было чисто националистическим. Построение социалистического рая планировалось только для еврев. Организация была сильно законспирирована, выпускала целый ряд нелегальных изданий, имела четыре типографии, в том числе в Минске, Бобруйске и Белостоке. Многие кадры Бунда позднее составили часть сионистского движения, активно подпитываемого еврейским капиталом как в России, так и за рубежом. Как отмечал Зубатов, еврейское движение производило впечатление чего-то грандиозного, почти недоступного воздействию. Еврейские конспираторы обнаруживали беспримерную озлобленность, недоверчивость и упрямство.[15]
В 1896 году в петербургских социалистических кружках обсуждается брошюра Ю. Мартова (Цедербаума) "Об агитации". Это была работа, предлагавшая перевернуть Россию, опираясь на опыт еврейской националистической организации Бунд. Самодержавие и государственный строй России рассматривались в ней с непримиримой позиции как враги, которых нужно уничтожать во что бы то ни стало. Идеи брошюры горячо поддерживаются молодым Лениным, который ставит задачу перевести борьбу против исторической России на массовую базу.
Опираясь на опыт работы Бунда и при его организационной поддержке, в 1896 году в Минске был проведен съезд, на котором учреждена Российская социал-демократическая рабочая партия. На съезде присутствовало только 9 человек (самого Ленина не было, он сидел в ссылке) от ряда кружков: "Союза борьбы за освобождение рабочего класса", группы "Рабочей газеты" и, конечно, самого Бунда. Хотя партия и провозгласила себя рабочей, рабочих на съезде не было. Фактически съезд организован и проведен киевской группой "Рабочей газеты", руководимой Б.Л. Эйдельманом. Девять человек (из которых только двое были не евреи) взяли на себя смелость объявить о слиянии всех социал-демократических групп и кружков России в единую партию под руководством центрального комитета. В руководстве съезд провозгласил принцип централизма, но вместе с тем специально оговорил особые права некоторых местных комитетов, и прежде всего Бунда, игравшего на съезде ключевую роль. Главной задачей новой партии была объявлена борьба против законной русской власти и построение "светлого будущего - социализма".
Сразу же после съезда руководители новой партии попали в тюрьму и, по сути дела, никакой партии как единого целого не существовало. Как и прежде, работал ряд социал-демократических кружков, финансируемых из-за границы. Как серьезная сила РСДРП была создана Лениным, который после ссылки взялся за нее и фактически ее возглавил. С 1901 года он начинает выпускать газету "Искра", которая резко подняла его авторитет в социал-демократических кругах. Ленин сумел потеснить старых лидеров социал-демократии - Г.В. Плеханова, В. Засулич и др. - и с 1903 года взял под свой контроль большую часть социал-демократического движения в России, известную в истории как большевизм.
Большевистская партия с самого начала строилась как антинародная заговорщическая организация. На II съезде РСДРП в 1903 году Посадовский (Мандельберг) прямо заявил, что "все демократические принципы должны быть исключительно подчинены выгодам нашей партии", включая "и неприкосновенность личности".[16]
С 1903 года Ленин резко расширяет "социальную базу" своей партии за счет полуинтеллигентских слоев, лишенных национального сознания. Много было в ней недоучившихся студентов и гимназистов, Но особое расположение партия Ленина имела к люмпен-пролетарским и босяцким слоям населения. Опора на босяка, уголовный элемент неоднократно признается в трудах Ленина. Привлекать к большевистской партии, писал Ленин, "мы должны всех без исключения: и кустарей, и пауперов, и нищих, и прислугу, и босяков, и проституток".[17]
Большевистская партия была безусловно партией Ленина, который дал ей свой характер, сделал ее главным лозунгом неистребимую ненависть к исторической России.
Ленин (настоящая фамилия Ульянов) и по происхождению, и по психическому складу принадлежал к распространенному типу интеллигента, лишенного национального русского сознания, относящегося с раздражением или даже с ненавистью ко всему исконно русскому. Воспитанием его занималась мать, унаследовавшая от своего отца, крещеного еврея Израиля Бланка, формальное и неприязненное отношение к православной вере. Как и для многих крещеных евреев, переход И. Бланка в Православие был формой приспособленчества и стремления сделать карьеру. Дух, царивший в доме Ульяновых, породил целый ряд революционных ниспровергателей российских национальных основ. Старший брат Ленина Александр участвовал в злодейском покушении на Царя Александра III и был повешен. Сестры и младший брат будущего большевистского вождя с юношеских лет участвовали в большевистских организациях.
Безусловно, обладая большими творческими способностями и памятью, Ленин поставил их на службу антирусской идее ниспровержения государственного строя России. К началу XX века это законченный тип антирусского фанатика, готового для достижения своих целей использовать любые средства, и прежде всего террор. Уже в 1901 году он вполне определенно заявляет: "Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора".[18] Для Ленина не существовало ничего святого, его ненависть к Православию и религии вообще имела поистине патологический характер. По его мнению, "всякая религиозная идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье с боженькой есть невыразимейшая мерзость... самая опасная мерзость, самая гнусная зараза".[19]
Ленин был очень недобр, злопамятен и мстителен. Как писал о нем человек, знавший его по эмиграции: "Ленин был жестоко упрям на все случаи жизни, не переносил чужих мнений, по поводу чего они ни высказывались бы, а не в одной политике, завистливый до исступления, он не мог допустить, чтобы кто-нибудь, кроме него, остался победителем. Жестокое и злое проступало в нем как в любом споре, так и в игре в крокет или в шахматы, когда он проигрывал. Проявить независимость, поспорить с ним о чем угодно или обыграть его в крокет - значило раз навсегда приобрести себе врага в лице Ленина".[20]
Ленин руководил партией диктаторскими методами, жестко и неуклонно проводя своих людей на руководящие должности. В борьбе со своими политическими конкурентами даже внутри партии он расправлялся всеми возможными методами, не гнушаясь клеветы и шельмования, отказываясь от своих слов и обещаний, когда ему это было выгодно. О методах политической работы Ленина еще в 1904 году рассказывал Плеханов: <Вообразите, что за Центральным комитетом всеми нами признано пока еще спорное право "раскассирования". Тогда происходит вот что. Ввиду приближения съезда, ЦК всюду "раскассировывает" все недовольные им элементы, всюду сажает своих креатур и, пополнив этими креатурами все комитеты, без труда обеспечивает себе вполне покорное большинство на съезде. Съезд, составленный из креатур ЦК, дружно кричит ему: "Ура!" - одобряет все его удачные и неудачные действия и рукоплещет всем его планам и начинаниям. Тогда у нас, действительно, не будет в партии ни большинства, ни меньшинства, потому что тогда у нас осуществится идеал персидского шаха>.[21] Именно с таким идеалом ленинская партия пришла к революции 1905 года.
От своего характера Ленин принес в большевизм и приверженность к духу сионизма.
Сионизм и большевизм в России развивались параллельно, хотя первый во времени предшествовал второму. Они переплетались своими корнями, тесно смыкались своими кронами. Немало ярых сионистов стали пламенными большевиками, а сколько большевиков стали сионистами! Известный деятель еврейства И.М.Бикерман в сборнике "Россия и евреи" справедливо отмечал, что "при всем различии и содержания и путей существуют глубокие формальные сходства между сионизмом и большевизмом. <...> Как большевик знает верное средство против зла: социализацию, так есть оно и у сиониста: Сион. <...> Большевик ждать эволюции не хочет, и это именно для него характерно; сионист ждать не может, ибо ему приходится начинать сначала. Тому и другому чужды представления о трагической жизни как таковой; оба с одинаковой решительностью отрекаются от старого мира, хотя мир одного - не мир другого; один и другой имеет каждый свою обетованную землю, которая течет млеком и медом. Это единство схем накладывает удивительную печать сходства на мышление, обороты речи и повадки сионистов и большевиков. Сионист, как большевик, не знает пропорций, степеней и мер; любая частность получает у него универсальное значение, горчичное зерно вырастает в баобаб, воображаемый полтинник - в наличный миллиард".
Большевизм рожден нетерпеливостью и нетерпимостью радикальной части еврейства, сохранившего в тайниках своей души сладкую мечту о Сионе.
Образование партии социал-революционеров (эсеров) имеет своей предысторией организацию в 1899 году в Минске "Рабочей партии политического освобождения в России", основателем которой была группа евреев во главе с минским провизором Г.А. Гершуни. Ее отделения были и в других городах России. Политической целью партии ставилось разрушение русского государственного строя, главным методом борьбы определялся террор. Партия просуществовала недолго, многие ее деятели влились в партию эсеров, "Боевую организацию", которую возглавил сам Гершуни.
Гершуни - деятель сродни Азефу, самый настоящий иезуит. Для достижения своих тайных целей он использовал любые средства. Арестованный в феврале 1900 года по делу "Рабочей партии политического освобождения в России", первый во всем признался и отпущен без последствий. На следствии он представил себя этаким заблудшим евреем-идеалистом, работающим для блага своего народа. Однако, как показали дальнейшие события, это был один из самых страшных и циничных убийц.
Эсеровская партия вышла на политическую арену как террористическая организация, "специализирующаяся" на убийствах русских государственных деятелей.
В апреле 1902 года эсеровская партия начинает серию террористических актов против русских государстве

 
Форум » Основной раздел » Эпоха Романовых » СВЯТАЯ РУСЬ И ОКАЯННАЯ НЕРУСЬ
Страница 1 из 11
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017Сайт управляется системой uCoz
Реклама для раскрутки форума: Зимние сады изготовление зимний сад на окнах